Олеся открыла глаза и тут же зажмурилась — голова раскалывалась, а во рту было отвратительно сухо. Она потянулась за телефоном на тумбочке, чтобы посмотреть время, но рука предательски дрожала. Половина шестого утра. До будильника ещё час, но заснуть уже не получится — тошнота накатывала волнами.
«Что со мной происходит?» — в который раз за последние две недели подумала она, пытаясь встать с кровати.
Ноги не слушались. Олеся добралась до кухни, держась за стены, налила воды и сделала несколько маленьких глотков. Стало чуть легче. Села на диван в гостиной, обхватив руками колени. За окном едва брезжил рассвет, город только просыпался. А ей нужно было собираться на работу.
Но телефон уже был в руках, и она набирала номер Аллы Григорьевны.
— Колесникова, это уже третий раз за месяц, — голос начальницы звучал устало и раздражённо. — Если ты правда заболела, возьми больничный и лечись как положено. Или я сама напишу тебе заявление на увольнение. Поняла меня?
— Простите, Алла Григорьевна. Я постараюсь разобраться с этим.
Положив трубку, Олеся снова легла на диван. Евгений сейчас был в командировке в Новосибирске, и она ужасно скучала. Не по романтике даже — просто хотелось, чтобы кто-то был рядом. Чтобы можно было положить голову на плечо и сказать: «Мне плохо». И услышать в ответ: «Всё будет хорошо, я рядом».
Вместо этого в соседней комнате возилась свекровь.
Елена Николаевна въехала к ним шесть недель назад. Причина была веская — в её квартире начался капитальный ремонт, который она затеяла внезапно, буквально за неделю всё организовав. Евгений тогда не смог отказать матери, хотя Олеся видела по его глазам, что идея совместного проживания его тоже не вдохновляла.
«Ну что ты, мам, конечно, приезжай. Мы рады», — сказал он тогда. А Олесе потом шепнул: «Потерпи немного, милая. Она быстро закончит ремонт».
Только ремонт никак не заканчивался. То материалы не привезли, то мастера заболели, то ещё что-то. А Елена Николаевна чувствовала себя всё уютнее в их двухкомнатной квартире.
— Опять лежишь? — раздался её голос. Олеся даже не услышала, как та вошла в комнату. — Женя в командировке работает, а ты тут отдыхаешь. Совесть есть?
Олеся медленно подняла голову. Свекровь стояла в дверях в своём любимом бордовом халате, скрестив руки на груди.
— Я плохо себя чувствую, — тихо ответила Олеся.
— Плохо, — передразнила Елена Николаевна. — В моё время никто не болел. Работали, семью растили, а не ныли по пустякам.
Олеся промолчала. Спорить сил не было.
— И вообще, — продолжила свекровь, — ты знаешь, сколько времени вы уже женаты? Два года прошло, а толку никакого. Я в твоём возрасте уже Женю родила и на ноги поставила.
— Мы пока не планируем, — выдавила из себя Олеся. — У нас кредит за машину, мы хотим сначала...
— Не планируете, — оборвала её Елена Николаевна. — А мне внуков когда ждать? До пенсии я уже не доживу, что ли? Ты эгоистка, Олеся. Эгоистка, которая думает только о себе.
Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью. Олеся закрыла лицо руками. Слёзы подступили к горлу, но она сдержалась. Плакать не хотелось — от этого станет только хуже.
Через несколько часов стало полегче. Олеся встала, умылась холодной водой, переоделась в домашнее. Нужно было хоть что-то поесть — желудок скручивало от голода, хотя одна мысль о еде вызывала отвращение. Она сварила овсянку, заставила себя съесть несколько ложек.
Потом вспомнила про изжогу, которая мучила её вчера вечером. Аптечка обычно стояла в ванной на полке, но сейчас её там не было.
«Опять Елена Николаевна взяла», — подумала Олеся.
Свекровь имела привычку забирать аптечку в свою комнату и забывать вернуть. Олеся уже несколько раз намекала, что это неудобно, но женщина пропускала её слова мимо ушей.
Подойдя к двери комнаты Елены Николаевны, Олеся попробовала открыть её. Заперто. Она нахмурилась. Раньше свекровь никогда не запирала дверь. Зачем сейчас?
Впрочем, запасной ключ лежал в комоде. Олеся достала его, вставила в замок и повернула. Дверь открылась.
То, что она увидела, заставило её замереть на пороге.
Комната, которая раньше была светлой и уютной, превратилась в какое-то мрачное подобие склепа. Шторы были задёрнуты наглухо, зеркала завешаны тёмными тканями. На её любимом столике, где она когда-то вышивала, теперь стояли десятки свечных огарков — чёрных, красных, каких-то странных серо-зелёных. Воск тёк по столешнице, застывал уродливыми наплывами.
Но самое страшное было не это.
В центре стола лежали фотографии. Олеся узнала их сразу — это были снимки с их свадьбы. На одном она стояла рядом с Евгением, на другом смеялась, запрокинув голову. На третьем они целовались под аркой из цветов.
На каждой фотографии её лицо было густо закрашено чёрным маркером. Поверх — капли воска. Много воска. А рядом лежала записка, исписанная неровным почерком: «Уйди из жизни моего сына. Исчезни. Ты ему не пара».
Олеся почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок. Руки задрожали. В висках застучала кровь.
— Что ты делаешь в моей комнате?!
Она обернулась. На пороге стояла Елена Николаевна. Лицо у неё было красное, глаза горели гневом.
— Это что? — голос Олеси дрожал, но она сжала кулаки, стараясь взять себя в руки. — Объясните мне, что здесь происходит!
— Ничего, что касалось бы тебя, — отрезала свекровь. — Это моя комната, и я делаю в ней что хочу.
— Моя комната! — крикнула Олеся, и сама удивилась силе своего голоса. — Это моя квартира, моя комната, и вы здесь только гостья! И вы... вы... — она схватила со стола одну из фотографий, ткнула в неё пальцем. — Что это значит?!
Елена Николаевна молчала, сжав губы в тонкую линию.
— Вы пытались мне навредить? — продолжала Олеся. — Вы что, правда думали, что это сработает?
— Ты не достойна моего сына, — холодно произнесла свекровь. — Я пыталась открыть ему глаза, но он ослеп. Ты околдовала его. И я хотела разрушить эти чары.
— Чары?! — Олеся не верила своим ушам. — Вы в своём уме?
— Собирайте вещи, — её голос звучал твёрдо и спокойно. — Вы покидаете мою квартиру. Сегодня же.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Елена Николаевна. — Женя не простит тебе этого! Куда я пойду?!
— Мне всё равно, — отрезала Олеся. — Хоть к своим рабочим. Собирайтесь. У вас час.
Свекровь схватилась за телефон, начала набирать номер сына. Олеся видела, как её пальцы дрожат. Но связи не было — на объекте, где работал Евгений, всегда были проблемы с сотовой связью.
Елена Николаевна металась по комнате, причитая, собирая вещи в большую сумку, что-то бормоча себе под нос. Олеся стояла в дверях, скрестив руки на груди. Она не собиралась отступать.
Когда свекровь наконец ушла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла, Олеся опустилась на диван и закрыла лицо руками. Дрожь прошла по всему телу. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком.
Первым делом она позвонила мастеру, чтобы поменять замок на входной двери. Потом взяла перчатки и мусорные пакеты и отправилась в комнату. Нужно было всё убрать, вымыть, проветрить.
Она выбрасывала свечные огарки, оттирала воск, снимала ткани с зеркал. Открыла окно настежь, впуская свежий воздух. Странное дело — но чем больше она убиралась, тем лучше себя чувствовала. Тошнота отступила, голова перестала болеть.
На следующий день Олеся вышла на работу. Алла Григорьевна встретила её настороженным взглядом, но ничего не сказала. Олеся принесла с собой те самые фотографии — хотела показать коллеге Юле.
Юля увлекалась эзотерикой и всякими мистическими штуками. Если кто и мог объяснить, что это было, то только она.
— Господи, — выдохнула Юля, разглядывая снимки. — Олесь, это же классическая порча на разлуку. Ну, вернее, попытка порчи. Только вот сделано всё криво, по дешёвым книжкам. Такое не работает, если человек не верит в это. А твоя свекровь... она, похоже, сама верила.
— То есть это не опасно?
— Для тебя — нет. Для неё самой — очень даже. Негатив возвращается к тому, кто его насылает. Особенно если делать это с такой злобой.
Олеся кивнула. Ей стало легче. Значит, никакого реального вреда Елена Николаевна ей не причинила. Только испортила нервы.
Евгений позвонил вечером. Голос у него был усталый.
— Мама звонила, — сказал он без предисловий. — Рассказала свою версию. Теперь я хочу услышать твою.
Олеся коротко пересказала всё, что произошло. Молчание на том конце провода затянулось.
— Прости меня, — наконец произнёс Евгений. — Я знал, что она тебя недолюбливает. Но не думал, что до такого дойдёт. Ты правильно сделала, что выставила её. Я сам бы так поступил.
— Правда?
— Конечно. Лесь, я люблю тебя. И только тебя. Мама... она привыкла всё контролировать. Но это наша жизнь, а не её. Когда вернусь, мы всё обсудим. А ты... сходи к врачу, пожалуйста. Мне не нравится, что ты так часто болеешь в последнее время.
Олеся пообещала. И сдержала слово — в выходные записалась в частную клинику на приём к терапевту.
Врач оказалась приятной женщиной лет сорока, с внимательным взглядом.
— Расскажите, что вас беспокоит.
Олеся перечислила: слабость, тошнота по утрам, головокружения, изжога.
— А задержка есть? — спросила врач, глядя на неё поверх очков.
Олеся растерялась. Она не следила за циклом особо внимательно — зачем, если они с Евгением предохранялись? Но сейчас быстро посчитала в уме и ахнула.
— Две недели, — прошептала она.
— Тогда начнём с анализа на ХГЧ, — улыбнулась врач. — А потом уже будем смотреть дальше.
Час ожидания результатов показался вечностью. Олеся гуляла по скверу возле клиники, смотрела на молодых мам с колясками, на детей на качелях. И думала: «А вдруг?»
Когда результаты пришли, врач поздравила её с улыбкой.
— Вы беременны. Примерно пять недель.
Олеся расплакалась прямо в кабинете. От радости, от страха, от облегчения. Врач протянула ей салфетки, погладила по плечу.
— Всё будет хорошо. Вы справитесь.
Евгений вернулся через неделю. Олеся встретила его в аэропорту, и он так крепко прижал её к себе, что перехватило дыхание.
— Прости меня, — шептал он ей в волосы. — За маму, за всё.
— Женя, — тихо сказала она. — Нам нужно поговорить.
Они сели в машину. Евгений повернулся к ней, взял за руки.
— Что случилось?
— Я беременна.
Он замер. Потом медленно улыбнулся — той самой улыбкой, в которую она когда-то влюбилась.
— Правда?
— Правда.
Он обнял её снова, и она почувствовала, как по его щекам текут слёзы.
— Я так давно этого хотел, — признался он. — Просто боялся тебя торопить.
Они долго сидели так, обнявшись, в машине на парковке аэропорта. А потом поехали домой — в их квартиру, где больше не было свекрови, воска на столах и зачёркнутых фотографий.
Елене Николаевне Евгений позвонил на следующий день. Разговор был коротким и жёстким. Олеся слышала только его часть:
— Я не прощу тебе того, что ты сделала... Да, я знаю про фотографии... Нет, это неважно, верю я в это или нет. Важно, что ты пыталась навредить моей жене... У нас будет ребёнок, мама. И если ты хочешь видеть своего внука или внучку, тебе придётся извиниться. Не передо мной — передо Олесей.
Извинений пришлось ждать три месяца. Однажды вечером раздался звонок в дверь, и на пороге стояла Елена Николаевна — с букетом цветов и красными от слёз глазами.
— Прости меня, — сказала она. — Я... я не права была. Совсем не права.
Олеся смотрела на неё долго. Потом кивнула и отступила в сторону, приглашая войти.
— Проходите. Чай будете?
И хотя доверия больше не было, Олеся решила дать свекрови шанс. Ради ребёнка, который должен был знать свою бабушку.