Звук упавшей на лакированный дубовый стол папки показался мне громче пушечного выстрела. В тишине огромной гостиной, где даже тиканье старинных часов звучало угрожающе, этот хлопок стал точкой невозврата.
— Подписывай, — голос Галины Петровны был ровным, лишенным даже намека на сочувствие. Она стояла у окна, повернувшись ко мне своей безупречной спиной, обтянутой дорогим кашемиром. — Не тяни время, Марина. Это унизительно для нас обеих.
Я смотрела на белые листы, и буквы расплывались перед глазами. «Заявление о расторжении брака». Мои руки дрожали так сильно, что я спрятала их под стол, сцепив пальцы в замок до боли.
— Но... Андрей... — выдавила я, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. — Он знает? Он не мог... Мы же...
Галина Петровна медленно повернулась. Её лицо, всегда ухоженное, с идеально уложенными волосами, напоминало застывшую маску античной трагедии, только глаза оставались колючими и живыми. В них плескалось торжество.
— Андрей — мой сын, — отчеканила она, подходя ближе. От неё пахло тяжелыми, дорогими духами, которые всегда вызывали у меня головную боль. — И он, наконец, прозрел. Сколько можно ждать чуда, которого не будет? Три года, Марина. Три года бесконечных врачей, слез, истерик и выброшенных на ветер денег. Ему нужен наследник. Ему нужна семья, а не бесконечный лазарет.
Она наклонилась ко мне, опираясь наманикюренными руками о столешницу. Её лицо оказалось слишком близко.
— Мой сын тебя бросит, бесплодная! — прошипела она. Каждое слово было пропитано ядом. — Он просто слишком мягок, чтобы сказать тебе это в лицо. Поэтому он попросил меня уладить формальности, пока он в командировке. Он не хочет тебя видеть, когда вернется.
Слеза, которую я так старалась удержать, все-таки скатилась по щеке и упала на документ, оставив мокрое пятнышко на слове «Истец».
— Я не верю, — прошептала я, хотя ледяной страх уже сковал сердце. Андрей улетел в Новосибирск два дня назад. Перед отъездом он был странно молчалив, избегал моего взгляда. Я списывала это на усталость от работы и бесконечного протокола ЭКО, к которому мы готовились. Но теперь пазл складывался в страшную картину. — Я хочу услышать это от него.
— Звони, — Галина Петровна небрежно кивнула на мой телефон, лежащий рядом с папкой. — Только он не ответит. Он начал новую жизнь, деточка. С той, кто способна дать ему то, чего не можешь ты.
Я схватила телефон. Гудки. Длинные, тягучие, бесконечные гудки. А потом холодный механический голос: «Абонент временно недоступен». Я набрала еще раз. И еще. Тишина.
Свекровь наблюдала за мной с легкой усмешкой, словно смотрела скучный спектакль, финал которого знала наизусть.
— У него уже есть женщина, Марина, — добила она меня. — Молодая, здоровая. И, кажется, там уже всё получилось. Без пробирок и врачей.
Мир качнулся. Воздуха в комнате стало катастрофически мало. Андрей... Мой Андрей, который клялся, что мы пройдем через всё вместе? Который держал меня за руку после каждой неудачной попытки? Неужели всё это было ложью? Неужели его молчание последних дней было не усталостью, а чувством вины перед предательством?
— Убирайся, — сказала Галина Петровна, выпрямляясь. — Вещи заберешь потом. Квартира записана на меня, ты это знаешь. Документы подпишешь сейчас, или я устрою так, что ты не получишь ни копейки и останешься на улице с волчьим билетом. Ты знаешь мои связи.
Я знала. Она могла уничтожить любого. Властная владелица сети клиник, она привыкла распоряжаться судьбами людей так же легко, как увольняла нерадивых сотрудников.
Я встала. Ноги были ватными. Я не стала ничего подписывать. Просто развернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной её прожигающий взгляд.
— Ты еще приползешь! — крикнула она мне вслед. — Кому ты нужна, пустая?!
Выйдя из подъезда элитного дома под проливной осенний дождь, я даже не открыла зонт. Вода смешивалась со слезами, смывая остатки макияжа и, казалось, саму мою жизнь. Я села в такси и назвала адрес старой подруги, Лены. Больше мне идти было некуда.
Прошла неделя. Семь дней ада.
Я жила у Лены на раскладном диване, завернувшись в плед и уставившись в одну точку. Андрей так и не вышел на связь. Его телефон был выключен. Я удалила его номер, потом восстановила, потом снова удалила. Галина Петровна пару раз присылала курьера с документами, но я не открывала дверь.
— Маринка, хватит себя хоронить, — Лена, энергичная и боевая, поставила передо мной чашку крепкого чая. — Если он такой козел, то скатертью дорога. Но ты себя не запускай. У тебя завтра важный день.
Я подняла на неё пустой взгляд.
— Какой день?
— Клиника, Марина! У тебя же назначен перенос эмбриона. Последний этап протокола. Ты столько к этому шла. Ты столько гормонов в себя вколола!
— Зачем? — беззвучно спросила я. — Зачем мне ребенок, если у меня нет мужа? Если отцу он не нужен?
— Он нужен тебе! — Лена села рядом и жестко взяла меня за плечи. — Ты хотела быть матерью? Так будь ей! Ты сильная баба. Родишь для себя. А этот... пусть катится к своей мамочке и её новой «здоровой» невестке. Не дай им победить, слышишь? Не дай этой грымзе сломать тебя окончательно. Если ты завтра не пойдешь, ты всю жизнь будешь жалеть.
Её слова, резкие и честные, пробились сквозь пелену депрессии. Злость. Вдруг проснулась холодная, яростная злость. Галина Петровна назвала меня «пустой». Она сказала, что я никому не нужна. Что я неполноценная.
Я поеду. Я сделаю это. И если Бог даст, у меня будет ребенок. Мой. И только мой.
Утро выдалось солнечным, словно природа извинялась за прошлую неделю. Клиника репродуктивной медицины, сверкающая стеклом и металлом, встречала меня привычным запахом антисептиков и тихой музыкой. Но сегодня это место казалось мне полем битвы.
Я сидела в коридоре, сжимая в руках сумочку. Вокруг были пары. Счастливые, взволнованные мужья держали жен за руки, гладили их плечи, шептали слова поддержки. Смотреть на них было физически больно. Я отвернулась к окну, стараясь сдержать слезы. Я одна. Совсем одна в этом холодном мире.
— Марина?
Голос прозвучал так тихо, что я сначала подумала — мне показалось. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я медленно повернула голову.
Перед входом в отделение стоял Андрей. Он выглядел ужасно: небритый, осунувшийся, в мятой рубашке, с дорожной сумкой на плече, словно только что с поезда. Его глаза лихорадочно бегали по коридору, пока не остановились на мне.
— Андрей? — выдохнула я.
Он бросил сумку прямо на пол и в два прыжка оказался рядом. Он упал передо мной на колени, не обращая внимания на изумленные взгляды других пациентов, и уткнулся лицом в мои ладони. Его руки были горячими и дрожали.
— Прости меня, — хрипло шептал он. — Господи, Мариш, прости... Я только сегодня прилетел. Я телефон потерял в тайге, там связи не было, мы застряли на объекте... Я приехал домой — там пусто. Мать сказала, что ты ушла к другому, что ты бросила всё...
Я смотрела на его макушку, чувствуя, как лед внутри меня трескается с оглушительным треском.
— Она дала мне документы на развод, — тихо сказала я. — Она сказала, что у тебя другая. Беременная.
Андрей поднял голову. В его глазах я увидела такой неподдельный ужас и ярость, что все сомнения отпали мгновенно.
— Какая другая? Марина, ты с ума сошла? Ты — моя жизнь. Я чуть с ума не сошел, пока искал тебя по всему городу. Лена сказала, что ты здесь.
Он поднялся, рывком поднял меня с кресла и прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. Я вдохнула его родной запах — табак, усталость и одеколон — и разрыдалась.
— Я люблю тебя, — шептал он мне в волосы. — Никакая мать, никто в мире не заставит меня от тебя отказаться. Мы сделаем это. Сейчас. Вместе.
— Андрюша... — я всхлипывала, цепляясь за его плечи. — Я думала, это конец.
— Это только начало, — твердо сказал он.
В этот момент двери лифта в конце коридора бесшумно разъехались. Цокот каблуков по плитке был уверенным и властным. Я, все еще находясь в объятиях мужа, слегка повернула голову и замерла.
Из лифта вышла Галина Петровна. Она была в безупречном белом костюме, с огромным букетом цветов — вероятно, шла поздравлять кого-то из врачей, своих знакомых, или проверить «свои владения», так как была акционером этой клиники.
Она увидела нас.
Она остановилась как вкопанная. Букет в её руках дрогнул. Её взгляд метнулся от меня к Андрею, который нежно гладил меня по спине, и застыл. На её лице сменилась целая гамма эмоций: от недоумения до чистого, животного страха.
Андрей, почувствовав, что я напряглась, обернулся.
— Мама? — его голос прозвучал не как вопрос, а как приговор.
Галина Петровна побледнела. Она поняла: её идеальный план рухнул, и теперь ей предстояло столкнуться не с «бесплодной невесткой», а с собственным сыном, которого она так старательно пыталась обмануть.
В коридоре клиники повисла звенящая тишина. Казалось, даже воздух стал плотным и вязким. Взгляды персонала и редких пациентов, до этого украдкой наблюдавшие за нами, теперь были прикованы к этой мизансцене.
Галина Петровна, всегда державшая лицо, на долю секунды потеряла контроль. Её губы дрогнули, а глаза метнулись в поисках выхода. Но бежать было некуда.
— Андрей... — начала она, пытаясь вернуть своему голосу привычную бархатную властность. Она сделала шаг вперед, протягивая руку, словно хотела смахнуть невидимую пылинку с плеча сына. — Сынок, ты все неправильно понял. Я просто...
Андрей отшатнулся от неё, как от прокаженной. Он все еще держал меня за талию, и я чувствовала, как напряглись его мышцы. Он был похож на натянутую струну, готовую лопнуть.
— Неправильно понял? — переспросил он тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты сказала Марине, что я её бросил. Ты сказала мне, что она ушла к другому. Ты лгала нам обоим, глядя в глаза. Это я «неправильно понял»?
Галина Петровна выпрямилась. Поняв, что роль заботливой матери больше не работает, она мгновенно сменила маску. Теперь передо мной стояла та самая железная леди, которая уничтожала конкурентов одним звонком.
— Я спасала тебя! — резко бросила она, и её голос эхом разнесся по коридору. — Посмотри на неё, Андрей! Она бракованная! Три года! Три года ты сливаешь свою жизнь, свои деньги, свои нервы в эту бездонную яму! А ради чего? Ради призрачной надежды? Я нашла тебе идеальную партию. Дочь Вишневского. Здоровая, молодая, из нашего круга. Она родила бы тебе наследника через год!
Меня словно ударили хлыстом. Слово «бракованная» жгло кожу. Я инстинктивно прикрыла живот руками, словно пытаясь защитить еще не существующего ребенка от её яда.
Андрей побледнел. Его кулаки сжались до белых костяшек.
— Замолчи, — процедил он. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей так говорить о моей жене.
— Жене? — Галина Петровна рассмеялась, и этот смех был страшным. — Да какая она тебе жена? Она — балласт. Я желаю тебе только добра, глупый мальчишка! Я мать! Я лучше знаю, что тебе нужно. Ты вернешься, когда поймешь, что я права. Когда этот очередной эксперимент провалится, как и все предыдущие.
— Если ты скажешь еще хоть слово, — Андрей шагнул к ней, и Галина Петровна впервые в жизни попятилась, — я забуду, что ты меня родила. Ты для меня умерла, мама. Только что.
В этот момент дверь кабинета открылась. На пороге появилась медсестра, держа в руках карту.
— Марина Александровна? — её голос прозвучал неуверенно, она явно чувствовала напряжение в воздухе. — Доктор готов. Мы ждем вас.
Я посмотрела на Андрея. В его глазах все еще бушевал шторм, но, встретившись с моим взглядом, он мгновенно смягчился.
— Иди, — сказал он, сжимая мою руку. — Я буду здесь. Я никуда не уйду. Я буду ждать тебя прямо под этой дверью.
Галина Петровна фыркнула, поправляя идеально сидящий пиджак.
— Ну что ж, играйте в семью, — бросила она с презрением. — Только помни, Андрей: ты живешь в моей квартире, ездишь на машине, записанной на фирму, и работаешь в компании, где контрольный пакет у меня. Посмотрим, как вы запоете, когда я перекрою кислород.
Она развернулась на каблуках и, громко цокая, пошла к выходу. Она шла с гордо поднятой головой, но я видела, как дрожат её плечи. Она проиграла битву, но война только начиналась.
Андрей проводил её тяжелым взглядом, затем повернулся ко мне и поцеловал в лоб.
— Ни о чем не думай, — прошептал он. — Плевать на квартиру, плевать на деньги. У меня руки есть, голова есть. Прорвемся. Главное — иди туда и возвращайся ко мне.
Я вошла в операционную, чувствуя странную смесь страха и невероятного облегчения.
Процедура прошла как в тумане. Я лежала на кресле, глядя в белый потолок, а в голове крутились слова свекрови. «Бракованная». «Балласт». Но потом я вспоминала горячие руки Андрея, его сбитое дыхание и слова: «Ты — моя жизнь».
Врач, Илья Сергеевич, пожилой мужчина с добрыми глазами за толстыми стеклами очков, был необычайно молчалив. Обычно он шутил, подбадривал, но сегодня его движения были резкими, а взгляд — бегающим. Я списала это на то, что он, возможно, слышал скандал в коридоре. Галина Петровна была одним из спонсоров этой клиники, и ссориться с ней никто не хотел.
Когда меня перевезли в палату отдыха, Андрей сразу же вошел. Он придвинул стул к кровати и взял мою ладонь в свои. Мы молчали. Слов не было нужно. Мы просто были вместе, и это было самым важным.
Спустя час, когда я уже собиралась одеваться, дверь палаты тихонько приоткрылась. Вошел Илья Сергеевич. Он плотно закрыл за собой дверь и даже, к моему удивлению, щелкнул замком.
Вид у него был встревоженный. Он мял в руках край халата.
— Всё в порядке, доктор? — спросил Андрей, вставая. — Какие-то осложнения?
— Нет-нет, с Мариной всё хорошо, перенос прошел идеально, эндометрий отличный, — быстро заговорил врач, но голос его срывался. — Я пришел не поэтому.
Он подошел ближе, оглянувшись на дверь, словно боялся, что нас подслушивают.
— Андрей Викторович, Марина Александровна... Я работаю в этой клинике двадцать лет. Я давал клятву Гиппократа. Но я еще и человек, у которого есть семья, кредиты и страх потерять лицензию.
Мы с Андреем переглянулись. Тревога ледяной змейкой поползла по спине.
— О чем вы, Илья Сергеевич? — спросила я, приподнимаясь на локтях.
Врач глубоко вздохнул и достал из кармана халата сложенный вчетверо лист бумаги.
— Галина Петровна... она не просто акционер. Она имеет большое влияние на администрацию. — Он помолчал, собираясь с духом. — Две ваши предыдущие попытки ЭКО. Они были... они не были неудачными по естественным причинам.
В палате стало так тихо, что я слышала, как гудит лампа дневного света.
— Что вы имеете в виду? — голос Андрея стал стальным.
— Эмбрионы были отличного качества, — прошептал врач, глядя в пол. — Но по личному распоряжению... «сверху»... лаборантам было приказано изменить состав среды для культивирования. Или подменить препараты поддержки после переноса.
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Слезы брызнули из глаз.
— Вы хотите сказать... — Андрей шагнул к врачу, хватая его за грудки. — Вы хотите сказать, что моя мать убивала наших детей?!
Илья Сергеевич не сопротивлялся. Он смотрел на Андрея с бесконечной виной.
— Она считала, что делает это во благо. Она говорила, что генетика Марины не подходит вашему роду. Что вы должны «переболеть» этой идеей и развестись. Я пытался возразить, но мне пригрозили «волчьим билетом» и уголовным делом за халатность, которую они же и сфабрикуют.
Андрей отпустил врача, и тот бессильно опустился на стул. Мой муж стоял посреди палаты, и я видела, как рушится его мир. Одно дело — знать, что твоя мать властная интриганка. И совсем другое — узнать, что она чудовище, хладнокровно уничтожающее жизни.
— Почему вы говорите это сейчас? — спросила я сквозь слезы.
— Потому что сегодня я сам готовил среды. Я никого не подпустил, — твердо сказал врач, поднимая голову. — Галина Петровна звонила утром главврачу. Требовала гарантий «провала». Но я увидел вас в коридоре. Увидел, как вы, Андрей, смотрели на жену. И я не смог. Больше не смог.
Он протянул нам тот самый сложенный листок.
— Здесь копии переписки администратора с Галиной Петровной и результаты внутренней экспертизы тех неудачных попыток, которые я сохранил в тайне. Этого хватит, чтобы лишить её права голоса в совете директоров. И, возможно, для суда.
Андрей взял листок. Его руки больше не дрожали. Теперь в них была страшная, холодная решимость.
— Спасибо, Илья Сергеевич, — сказал он глухо. — Мы этого не забудем.
— Уезжайте, — посоветовал врач, вставая. — Вам нужно залечь на дно на пару недель. Она сейчас в ярости. А когда узнает, что попытка может быть удачной, она не остановится ни перед чем. Она не умеет проигрывать.
Мы вышли из клиники через черный ход. Андрей вел меня к машине, постоянно оглядываясь. Мир вокруг изменился. Это больше не была семейная драма. Это была война за выживание.
Мы сели в такси, так как Андрей не рискнул брать свою машину, боясь GPS-трекеров.
— Куда мы? — спросила я, прижимаясь к его плечу.
— На дачу к моему армейскому другу, — ответил Андрей, набирая сообщение на новом телефоне, который купил по дороге. — Там глушь, нас не найдут.
Телефон в моей сумке звякнул. Пришло сообщение. Номер был незнакомый.
Я открыла его и почувствовала, как кровь стынет в жилах. На экране была фотография.
Это был наш дом. Окна нашей квартиры. А в окне — силуэт. И подпись:
«Не думай, что сможешь спрятать от меня моего внука. Или внучку. Я достану вас везде. P.S. В квартире газ был открыт. Жаль, вы не зашли».
Я выронила телефон.
— Андрей... — прошептала я.
Он взглянул на экран, и его лицо окаменело.
— Она сошла с ума, — выдохнул он. — Она действительно сошла с ума.
Машина мчалась по шоссе, увозя нас из города, который стал ловушкой. Мы сбежали. Но мы знали: от Галины Петровны так просто не убежать. И теперь, когда она знала, что внутри меня может биться жизнь, которую она ненавидит, мы стали мишенью.
Дача армейского друга Андрея, Пашки, находилась в глуши, куда навигатор доводил с трудом, теряя связь каждые пять километров. Это был старый, крепкий сруб, окруженный вековыми соснами, которые скрипели на ветру, словно жалуясь на приближающуюся зиму.
Прошло две недели. Две недели тишины, нарушаемой только треском поленьев в печи и нашим шепотом. Мы жили как отшельники. Андрей колол дрова, носил воду из колодца, а я готовила на старой чугунной плитке. В этой простоте было что-то исцеляющее. Мы словно заново узнавали друг друга, очищаясь от городской шелухи и яда, которым нас травила Галина Петровна.
Но страх не уходил. Он жил в темных углах, в каждом скрипе половицы, в каждом звуке проезжающей где-то вдалеке машины.
Сегодня был день «Х». Утром Андрей съездил в райцентр, в единственную лабораторию, чтобы сдать мою кровь на ХГЧ. Результат должны были прислать на электронную почту к вечеру.
Мы сидели на продавленном диване перед ноутбуком, экран которого светился в полумраке комнаты единственным источником света. Интернет ловил плохо, страница обновлялась мучительно медленно.
— Маришь, не трясись так, — Андрей обнял меня за плечи, но я чувствовала, что его самого колотит. — Что бы там ни было, мы справимся.
Страница мигнула и загрузилась. Файл PDF.
Я зажмурилась.
— Открой ты, — прошептала я.
Щелчок мыши. Тишина. Секунда, две, три...
— Марина... — голос Андрея дрогнул.
Я открыла глаза. Цифры. Я ничего не понимала в этих единицах измерения, но Андрей тыкал пальцем в таблицу референсных значений.
— Ты видишь? Видишь?! Это больше тысячи! Это беременность, Мариш! Три-четыре недели!
Я закрыла лицо руками и разрыдалась. На этот раз это были слезы счастья, смывающие годы боли, унижений и пустых тестов. Андрей подхватил меня на руки, закружил по тесной комнате, смеясь, как мальчишка.
— Мы сделали это! Мы победили её!
В этот момент, перекрывая наш смех и шум ветра за окном, раздался звук.
Рев мотора. Мощного, тяжелого двигателя.
Свет фар полоснул по окнам, выхватив из темноты пыльные занавески.
Андрей резко опустил меня на пол. Смех оборвался.
— В спальню, — скомандовал он, и его лицо мгновенно стало жестким, чужим. — Закройся и не выходи.
— Андрей...
— Быстро!
Я не успела добежать до двери спальни. Входная дверь сруба содрогнулась от удара, а потом распахнулась настежь, впуская холодный осенний воздух и запах бензина.
На пороге стояла Галина Петровна.
Она была не одна. За её спиной маячили две фигуры в темных куртках — те самые «решалы», которыми она всегда пугала конкурентов. Сама она выглядела пугающе: безупречная укладка растрепалась, дорогое пальто было забрызгано грязью, а в глазах горел фанатичный, безумный огонь.
— Думали, спрячетесь от меня в этой дыре? — её голос срывался на визг. — Я перевернула каждый камень! Я наняла лучших ищеек!
— Убирайся отсюда, — Андрей встал между ней и мной, закрывая меня собой. — Это частная собственность.
— Собственность? — она шагнула внутрь, и её каблуки гулко стукнули по деревянному полу. — Ты — моя собственность, Андрей! Ты и всё, что у тебя есть! А эта... эта дрянь украла тебя у меня!
Она перевела взгляд на меня. В нём было столько ненависти, что мне стало физически холодно.
— Ты думаешь, ты победила? — прошипела она. — Думаешь, я позволю тебе родить от моего сына? Я знаю, что ты беременна. Врач доложил, как только пришли анализы. Да, у меня везде свои люди! Но ты не выносишь этого ребенка.
Она кивнула своим головорезам.
— Заберите Андрея. А с девочкой... поговорите. Чтобы она поняла, что ей здесь не место.
Мужчины шагнули вперед.
Андрей схватил стоявшую у печи тяжелую кочергу.
— Только попробуйте, — прорычал он. — Я убью первого, кто подойдет.
— Мальчик мой, не глупи, — Галина Петровна криво усмехнулась. — Ты против них — ничто. Поехали домой. Завтра же оформим развод, и ты забудешь этот кошмар. Я прощу тебя. Я всё прощу.
Ситуация была патовой. Мы были в лесу, в ловушке. Я лихорадочно искала глазами хоть какое-то оружие, понимая, что бежать некуда.
И тут тишину леса разорвал новый звук.
Вой сирены.
Не одной. Множества сирен. Красно-синие отблески заплясали на стенах сруба, смешиваясь со светом фар джипа свекрови.
Лицо Галины Петровны вытянулось. Она замерла, оглядываясь на открытую дверь.
— Что это? — прошептала она.
— Это твой финал, мама, — спокойно сказал Андрей, опуская кочергу. — Ты думала, мы две недели просто сидели и дрожали?
В дом ворвались люди в форме. Спецназ. Лица в масках, автоматы наготове.
— Всем оставаться на местах! Руки за голову!
Громилы свекрови мгновенно упали на пол, не пытаясь сопротивляться. Галина Петровна стояла столбом, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
В комнату вошел мужчина в строгом пальто — следователь, с которым, как я поняла позже, Андрей вел переговоры всё это время через адвоката своего друга.
— Гражданка Воронова Галина Петровна? — сухо спросил он. — Вы задержаны по подозрению в покушении на убийство двух и более лиц, совершенном общеопасным способом, а также в организации преступной схемы в сфере медицины.
— Это ошибка... — пролепетала она, теряя всю свою спесь. Она превратилась в маленькую, испуганную старуху. — Я Галина Воронова! Вы знаете, кто я?! Я позвоню...
— Звонить вы будете только адвокату, — отрезал следователь. — У нас есть записи ваших разговоров с исполнителем, который повредил газовое оборудование в квартире вашего сына. Он уже дал показания. И показания доктора Ильи Сергеевича о подмене эмбрионов тоже приобщены к делу.
Галина Петровна посмотрела на Андрея. В её глазах застыл немой вопрос: «Как ты мог?»
Андрей подошел к ней вплотную. В его взгляде не было ни торжества, ни злости. Только усталость и безмерная жалость.
— Ты сама это выбрала, — тихо сказал он. — Ты хотела контролировать всё. Теперь тебя будет контролировать конвой.
— Я делала это ради тебя! — взвизгнула она, когда на её запястьях защелкнулись наручники. — Ты — неблагодарный! Проклинаю тебя! Слышишь? Проклинаю!
Её выводили из дома под руки, а она продолжала кричать, выплевывая проклятия, пока дверь полицейского «бобика» не захлопнулась, отрезая её от нас навсегда.
В доме снова стало тихо. Только мигалки за окном напоминали о том, что произошло.
Следователь пожал Андрею руку.
— Вам придется приехать в город для дачи показаний, но не сегодня. Отдохните. Охрану мы оставим у ворот до утра.
Когда они ушли, Андрей опустился на пол, прислонившись спиной к теплой печке. Я села рядом и положила голову ему на плечо.
— Всё кончилось? — спросила я.
— Да, — он поцеловал меня в макушку. — Теперь точно всё.
Год спустя.
Солнечный луч скользнул по детской кроватке, заставляя подвешенные над ней игрушки отбрасывать причудливые тени. Маленький Дениска закряхтел и открыл глаза — точь-в-точь папины, серо-голубые.
Я взяла его на руки, вдыхая этот неповторимый запах молока и детской присыпки.
— Проснулся наш богатырь? — Андрей вошел в комнату с двумя чашками кофе (мне — без кофеина). Он выглядел другим. Исчезла та вечная складка между бровями, плечи расправились. Он больше не был сыном властной матери. Он был отцом и мужем.
Мы продали ту квартиру. И вообще уехали из того города. Слишком много там было тяжелых воспоминаний. Теперь мы жили в небольшом уютном доме на юге, где море шумело под окнами, а воздух пах солью и свободой.
Галину Петровну признали невменяемой. Адвокаты старались, пытаясь спасти её от тюрьмы, но, кажется, сделали только хуже. Сейчас она находилась в закрытой клинике. Говорят, она целыми днями сидит у окна и рассказывает медсестрам, что её сын — дипломат, а невестка — английская королева. Её разум, не выдержав краха империи, создал для неё иллюзорный мир, где она всё еще главная.
Мы не ездили к ней. Илья Сергеевич, врач, который спас нас, до сих пор присылает открытки на праздники. Он уволился из той клиники и открыл небольшую частную практику.
Андрей обнял нас обоих — меня и сына. Его большие теплые руки замкнули круг, в который больше никогда не проникнет зло.
— Знаешь, — сказала я, глядя, как Дениска хватается крошечным пальчиком за палец отца. — Она говорила, что я бесплодная. Что я пустая.
Андрей улыбнулся и поцеловал крохотную пяточку сына.
— Она ошибалась во всем, Мариш. Ты — самая полная. Ты наполнена любовью. А это единственное, что имеет значение.
За окном шумело море, смывая следы прошлого, а в нашем доме начинался новый день. День, в котором мы были просто семьей. Счастливой, свободной и настоящей.
