Октябрьский ветер в этом году был особенно злым. Он пробирался под старенькое пальто Галины Петровны, кусал за озябшие пальцы и трепал край полиэтиленового пакета, в котором гремел эмалированный тазик.
— Витя, может, не надо? — в десятый раз спросила она, останавливаясь у высокого кованого забора элитного жилого комплекса «Лазурный берег». — Неудобно ведь. Люди, поди, отдыхают, воскресенье…
Виктор Ильич, крепкий старик с военной выправкой, которую не смогла сломить даже артрозная хромота, нахмурился. Он перехватил поудобнее сумку с полотенцами и сменным бельем.
— Галя, отставить панику. Сын он нам или кто? Третью неделю воды горячей нет. Авария на теплотрассе, говорят. Сколько можно в чайнике воду греть? У меня спина не казенная, да и ты вчера чуть не ошпарилась. Андрей сам говорил: «Будет нужно — приходите». Вот, нужно.
Он решительно нажал кнопку домофона. Камера с холодным синим глазом уставилась на пожилую пару. Галина Петровна невольно поправила выбившийся из-под платка седой локон. Ей казалось, что она идет не к родному сыну, а на прием к министру.
В этом доме всё было чужим: мраморный пол в подъезде, консьерж, брезгливо покосившийся на их тазик, бесшумный лифт, зеркала в котором отражали их усталость и бедность. Галина Петровна посмотрела на свои ботинки — добротные, но купленные еще пять лет назад на рынке, — и попыталась оттереть пятнышко грязи о штанину.
— Не суетись, — тихо сказал Виктор, нажимая кнопку пятнадцатого этажа. — Мы к себе домой идем. Считай, что к себе.
Галина промолчала. Она помнила, чьи деньги легли в фундамент этой квартиры. Помнила проданную «трёшку» в центре, переезд в «хрущевку» на окраине, чтобы Андрюшеньке хватило на первый взнос и хороший ремонт. «Молодым нужно пространство», — говорила тогда Марина, невестка. И Галина с Виктором согласились. Пространство молодым дали, а свое — сжалось до тридцати квадратных метров с протекающими трубами.
Дверь открыли не сразу. Сначала за ней слышался смех, звон бокалов, приглушенная музыка. Потом всё стихло, звякнул замок, и на пороге появился Андрей.
Он был в белоснежной рубашке, с бокалом вина в руке. Немного располневший, лощеный, пахнущий дорогим парфюмом. Увидев родителей, он замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением, которое Галина Петровна боялась больше всего — смесью раздражения и стыда.
Взгляд сына скользнул по фигуре отца, по ссутулившейся матери и уперся в тот самый злосчастный тазик с голубой каемкой, который Галина прижимала к груди, как щит.
— Мам? Пап? Вы чего без звонка? — голос Андрея звучал сухо.
— Здравствуй, сынок, — Виктор Ильич старался говорить бодро, но голос предательски дрогнул. — Да вот, беда у нас. ЖЭК опять сроки перенес, воды горячей нет совсем. Мать замерзла, помыться по-человечески не можем. Решили к вам… По-семейному.
Повисла пауза. Тягучая, липкая. Из глубины квартиры донесся звонкий женский голос:
— Андрюша, кто там? Доставка суши?
Андрей не обернулся. Он смотрел на тазик. Его брови поползли вверх, а губы искривились в недоброй усмешке.
— Вы что, к нам теперь мыться будете ходить?
Эта фраза хлестнула сильнее октябрьского ветра. Галина Петровна почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она сделала шаг назад, готовая развернуться и бежать, бежать вниз по лестнице, забыв про больные колени.
— Андрей! — рявкнул Виктор Ильич, и в его голосе прорезались командирские нотки. — Ты что несешь?
Сын поморщился, словно от зубной боли, и переступил с ноги на ногу.
— Пап, ну вы тоже поймите. У нас гости. Марина коллег пригласила. А тут вы… с тазиками. Это как-то… не вовремя. Неужели нельзя было потерпеть или позвонить? Я бы вам бойлер оплатил. Потом.
— Кто там, Андрюша?
В коридор выплыла Марина. В облегающем черном платье, с ниткой жемчуга на шее, она выглядела как картинка из журнала. Увидев стариков, она на секунду замерла, но тут же натянула на лицо дежурную, ледяную улыбку.
— Ой, Галина Петровна, Виктор Ильич… Какими судьбами? А мы тут повышение мое отмечаем.
— Мыться они пришли, — буркнул Андрей, всё еще блокируя вход своим телом. — Воды у них нет.
Марина округлила глаза. Взгляд её метнулся к гостиной, где сидели гости, потом вернулся к свекрам.
— Ох… Ну, конечно, проходите, раз пришли. Только… — она понизила голос, — давайте быстренько, ладно? И, пожалуйста, не выходите в гостиную в таком виде. Ванная сразу направо. Я полотенца дам, ваши уберите, они… пахнут сыростью.
Галина Петровна хотела сказать, что их полотенца чистые, выстиранные и выглаженные, что пахнут они не сыростью, а дешевым порошком «Ландыш», но язык не слушался. Виктор Ильич побагровел, желваки на его скулах заходили ходуном, но он посмотрел на бледную жену и проглотил обиду. Ей нужно было согреться.
— Мы быстро, — глухо сказал он. — Только душ примем и уйдем.
Они протиснулись в прихожую, стараясь не задеть грязной обувью светлые стены. Андрей закрыл дверь, отсекая их от внешнего мира, но внутри оказалось холоднее, чем на улице.
Ванная комната в квартире сына была размером с их кухню. Сверкающая плитка, джакузи, золоченые краны. Галина Петровна поставила тазик на пол, села на край ванны и закрыла лицо руками.
— Витя, зачем мы пришли? Зачем? — зашептала она. — Лучше бы я в холодной воде мылась.
— Тихо, Галя, тихо, — Виктор включил воду, чтобы шум струи заглушил их разговор. Он тяжело опустился рядом, обнял её за худые плечи. — Помоемся, согреемся и уйдем. Больше ни ногой. Клянусь.
Он начал помогать ей расстегивать пуговицы на кофте, как делал это последние пятьдесят лет. С нежностью и заботой. Но атмосфера праздника за стеной давила на уши.
Музыка стала громче, слышался звон стекла и взрывы хохота.
Вдруг музыка стихла, видимо, переключали трек. И в наступившей тишине голос Марины прозвучал отчетливо, будто она стояла прямо под дверью ванной.
— …Да нет, не переживайте, это ненадолго. Родители мужа. Причуды старости, понимаете ли. Экономят воду, ходят по родственникам. Ужас, конечно. Но мы с Андреем уже решили вопрос.
— Серьезно? — спросил незнакомый мужской голос. — Квартиру им купите?
— Скажешь тоже! — рассмеялась Марина. Смех был звенящим, жестоким. — Зачем им квартира? Они за этой-то уследить не могут. Мы нашли отличный пансионат в области. «Тихая гавань». Воздух, природа, уход. А их «хрущевку» продадим, деньги как раз на оплату первого года пойдут. Андрей завтра документы повезет оформлять. Они пока не знают, сюрприз будет.
В ванной комнате повисла оглушительная тишина. Шум воды из крана казался теперь грохотом водопада.
Виктор Ильич замер. Его руки, расстегивающие воротник рубашки, остановились. Он медленно поднял глаза на жену. Галина Петровна сидела, прижав ладонь ко рту, её глаза расширились от ужаса.
— Пансионат? — одними губами произнесла она. — Витя, это же… дом престарелых?
Виктор выключил воду.
За дверью снова заиграла музыка, заглушая голоса, но слова уже были сказаны. Они повисли в влажном воздухе, тяжелые, как приговор.
— «Тихая гавань», — повторил Виктор Ильич, и лицо его стало страшным. — Сюрприз, значит…
Он резко встал, смахнув полотенце на пол. В его глазах, обычно добрых и уставших, зажегся тот самый огонь, с которым он когда-то молодым лейтенантом поднимал взвод в атаку. Но теперь это была не отвага. Это была ярость преданного человека.
— Одевайся, Галя, — скомандовал он ледяным тоном. — Мыться мы здесь не будем.
— Витя, что ты задумал? — испугалась Галина, хватая его за рукав. — Не надо скандала, прошу тебя! У него гости, карьера…
— Карьера? — Виктор усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Я свою жизнь положил не для того, чтобы на старости лет в богадельне доживать, пока мой сын на моих костях пляшет. Собирайся. Мы уходим. Но сначала я кое-что скажу этому… хозяину жизни.
Он схватил свой тазик — пустой, но теперь казавшийся тяжелее камня, — и шагнул к двери. Галина попыталась его остановить, но поняла: точка невозврата пройдена.
Виктор Ильич распахнул дверь ванной. Яркий свет коридора ударил в глаза. В конце коридора, в арке, ведущей в гостиную, стоял Андрей с подносом тарталеток. Он увидел отца, выходящего из ванной полностью одетым и с перекошенным от гнева лицом.
— Пап? Вы что, уже всё? — удивился Андрей. — Так быстро?
Виктор Ильич молча двинулся на сына. Тазик в его руке качнулся, ударившись о бедро. В гостиной стихли разговоры. Гости, почувствовав неладное, вытягивали шеи.
— Мы не мыться сюда пришли, сынок, — громко сказал Виктор Ильич, так, что слышно было в каждом уголке огромной квартиры. — Мы пришли посмотреть, что мы вырастили.
— Пап, ты чего? Выпили лишнего? — Андрей нервно оглянулся на гостей. Марина застыла с бокалом в руке.
— Нет, Андрюша. Это мы с матерью лишние. В твоей схеме с пансионатом, — Виктор подошел вплотную. — Значит, «Тихая гавань»? Квартиру продать? Сюрприз?
Лицо Андрея мгновенно посерело. Поднос в его руках дрогнул, и одна тарталетка упала на паркет.
— Откуда вы… Пап, это не то, что ты подумал…
— Молчать! — рявкнул Виктор так, что хрустальная люстра, казалось, дзынькнула.
В этот момент Галина Петровна, серая как тень, вышла из ванной и тихо сказала:
— Витя, пошли. Пожалуйста. Мне здесь дышать нечем.
Но Виктор Ильич не сдвинулся с места. Он смотрел в глаза сыну и видел там только страх. Не раскаяние, а животный страх за свою репутацию перед гостями. И это было больнее всего.
— Мы уйдем, — сказал отец, понизив голос до зловещего шепота. — Но запомни, Андрей. Воду горячую дадут. А вот совесть… если её отключили, то это навсегда.
Он развернулся, чтобы уйти, но вдруг пошатнулся. Лицо его исказила гримаса боли, рука судорожно схватилась за грудь, где в кармане старого пиджака лежал валидол. Тазик с грохотом упал на пол, закружившись волчком.
— Витя! — вскрикнула Галина.
Виктор Ильич тяжело осел на мраморный пол прихожей, прямо к ногам сына.
Звук сирены скорой помощи разрезал элитную тишину двора «Лазурного берега», как нож масло. Синие всполохи мигалок плясали на дорогих венецианских штукатурках в подъезде, отражались в испуганных глазах консьержа, который еще полчаса назад брезгливо морщился при виде тазика.
Теперь тазик валялся перевернутым на мраморном полу в квартире Андрея. Рядом с ним, неестественно бледный, лежал Виктор Ильич. Фельдшер скорой, молодой парень с уставшими глазами, быстро и четко отдавал команды, разрывая на груди старика рубашку.
— Инфаркт. Обширный. Носилки, живо!
Галина Петровна стояла на коленях рядом с мужем, сжимая его холодную руку. Она не плакала. Слезы застряли где-то глубоко в горле, превратившись в камень, который мешал дышать. Весь мир сузился до прерывистого хрипа Виктора.
Вокруг царил хаос, но какой-то странный, сюрреалистичный. Гости, стараясь не смотреть на лежащее тело, бочком пробирались к выходу, на ходу вызывая такси. Праздник был испорчен, и их лица выражали не сочувствие, а досаду. Кто-то шептался: «Какой кошмар, прямо на паркет…», «Надо было сразу в больницу, зачем сюда-то?».
Марина металась между гостями и бригадой врачей.
— Осторожнее, пожалуйста! Не заденьте консоль, это Италия! — взвизгнула она, когда врач зацепил плечом дорогую вазу, пытаясь развернуть носилки в узком коридоре.
Врач, седой мужчина с чемоданчиком, медленно повернул голову и посмотрел на невестку так, что та осеклась.
— У человека сердце останавливается, дамочка. Молитесь, чтобы довезли, а не за вазу тряситесь.
Андрей стоял у стены, белый как мел. Он не подошел к отцу. Он смотрел на экран своего смартфона, пальцы его дрожали.
— Я… я поеду следом, — пробормотал он, когда Виктора погрузили на носилки. — Мам, ты садись в скорую. Я сейчас… машину только возьму.
Галина Петровна поднялась. Ноги не держали, но она заставила себя выпрямиться. Она посмотрела на сына. Впервые за сорок лет она смотрела на него не как на своего ребенка, которого нужно защитить и обогреть, а как на чужого, незнакомого мужчину.
— Не надо, — тихо сказала она.
— Что не надо? — не понял Андрей.
— Не надо ехать. Оставайся. У тебя гости. У тебя… сюрприз.
Она развернулась и пошла за носилками, не оглядываясь. В дверях она наступила на край того самого синего полотенца, которое они принесли с собой. Галина на секунду замерла, подняла его, прижала к груди и шагнула в лифт.
В приемном покое городской клинической больницы пахло хлоркой и безысходностью. Галина Петровна сидела на жесткой кушетке в коридоре уже три часа. Мимо катали каталки, пробегали медсестры, где-то плакал ребенок.
К ней никто не подходил. «Ждите, идет операция», — бросили ей в окошке регистратуры.
Она сидела и перебирала в памяти свою жизнь. Как они с Витей экономили на мясе, чтобы купить Андрюше первый компьютер. Как Витя таксовал ночами на стареньких «Жигулях», чтобы оплатить сыну репетиторов. Как они радовались его свадьбе, хотя Марина им сразу не понравилась своим холодным, оценивающим взглядом. «Стерпится — слюбится», — говорил тогда Витя. «Главное, чтобы сын был счастлив».
Счастлив.
Слово это теперь казалось насмешкой.
Двери отделения распахнулись, и в коридор влетел Андрей. За ним, цокая каблуками, спешила Марина. Она успела переодеться: вместо вечернего платья на ней был дорогой спортивный костюм, но макияж остался вечерним, потекшим и нелепым.
— Мама! — Андрей кинулся к ней. — Ну что? Что врачи говорят?
Галина Петровна медленно подняла голову.
— Жив, — коротко ответила она. — Пока жив.
Андрей с шумом выдохнул и плюхнулся рядом на кушетку. От него пахло дорогим коньяком и мятной жвачкой — попытка скрыть алкоголь.
— Слава богу… Фух… Я места себе не находил. Пробки жуткие, пока доехали…
— Мы звонили главврачу, — перебила Марина, доставая из сумочки бутылку воды «Эвиан». — Договорились о платной палате. О лучшем уходе. Андрюша все оплатит. Все лекарства, всё, что нужно.
Она протянула воду свекрови.
— Попейте, Галина Петровна. Вам нельзя волноваться.
Галина посмотрела на бутылку, но не взяла её.
— Оплатит? — переспросила она. — Деньгами от продажи нашей квартиры?
Андрей дернулся, как от удара током. Марина поджала губы.
— Галина Петровна, ну зачем вы так? — начал Андрей, нервно теребя пуговицу на куртке. — Папа все не так понял. Мы хотели как лучше. «Тихая гавань» — это санаторий, понимаете? Там воздух, там врачи круглосуточно. Вы же видите, что случилось? Папе нужен уход, а вы… ну, вы уже не справляетесь.
— Не справляемся, значит? — голос Галины был тихим, но твердым.
— Конечно! — подхватила Марина, чувствуя поддержку мужа. — Посмотрите на себя. Вы ходите мыться с тазиками! Это же… дикость в двадцать первом веке. Мы хотим обеспечить вам достойную старость. А квартира… она же стоит пустая, по сути. Вы живете на кухне, экономите. Зачем? Продадим, положим деньги на счет, будет оплачивать пансионат. Это логично.
Логично. Страшное слово. Логично сдать родителей в утиль, как старую машину, которая стала слишком дорогой в обслуживании.
В этот момент из операционного блока вышел хирург. Усталый, с маской, спущенной на подбородок.
— Родственники Смирнова?
Все трое вскочили.
— Я сын! — Андрей шагнул вперед, пытаясь изобразить значимость.
Врач смерил его равнодушным взглядом.
— Состояние тяжелое, но стабильное. Сделали стентирование. Но сердце изношено. Нужен покой, долгая реабилитация. Никаких стрессов. Любое волнение может стать последним.
— Мы всё обеспечим! — горячо заверил Андрей. — Лучшие лекарства, санаторий…
— Санаторий пока рано, — отрезал врач. — Сейчас он в реанимации. Пущу только одного и только на минуту. Кто пойдет?
— Я, — Андрей сделал шаг к двери.
— Нет, — голос Галины Петровны прозвучал как выстрел.
Она встала между сыном и дверью в реанимацию. Маленькая, сухонькая, в старой кофте, она вдруг показалась огромной и несокрушимой скалой.
— Ты к нему не пойдешь.
— Мам, ты чего? — опешил Андрей. — Я сын! Я имею право!
— Ты потерял это право, когда решил сдать нас в богадельню, — отчеканила Галина. — Ты потерял его, когда стоял и смотрел, как отец падает к твоим ногам, и думал о том, что скажут гости. Уходи.
— Галина Петровна, это уже истерика, — вмешалась Марина, ее голос стал визгливым. — Андрей платит за лечение! Без его денег вы тут…
— Уходи! — закричала Галина так, что в коридоре стало тихо. — Забирай свои деньги, свою жену и уходи! Если Витя увидит тебя… это его убьет. Ты хочешь его добить?
Андрей побледнел. Он смотрел на мать и видел в ее глазах то, чего никогда раньше не замечал — презрение.
Врач, наблюдавший эту сцену, молча открыл дверь и кивнул Галине Петровне:
— Проходите. Только вы.
Она шагнула в прохладный сумрак реанимации, оставив сына и невестку в коридоре. Дверь захлопнулась, отсекая их мир.
Виктор лежал, опутанный трубками и проводами. Мониторы ритмично пищали, отсчитывая удары его измученного сердца. Галина подошла, осторожно взяла его за руку, стараясь не задеть катетер.
— Витя… — прошептала она. — Я здесь.
Его веки дрогнули. Медленно, с трудом он открыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но, увидев жену, прояснился. Он попытался что-то сказать, но мешала кислородная маска.
Галина наклонилась к самому его уху.
— Молчи, родной, молчи. Все хорошо. Врачи говорят, будешь жить.
Виктор слабо сжал ее пальцы. Он настойчиво пытался что-то сказать. Галина осторожно сдвинула маску на секунду.
— Документы… — прохрипел он. Каждое слово давалось с трудом. — В пиджаке… внутренний карман… не отдавай…
Врач тут же вернул маску на место.
— Всё, время вышло. Ему нужен покой.
Галина кивнула. Она поцеловала мужа в лоб, холодный и влажный, и вышла.
В коридоре Андрея и Марины уже не было. «Уехали, наверное, обиделись», — подумала она с горькой усмешкой.
Она подошла к посту медсестры.
— Девушка, а где вещи мужа? Пиджак, брюки?
— Вот, в пакете, опись внутри, — медсестра протянула ей прозрачный мешок.
Галина села на кушетку и дрожащими руками открыла пакет. Достала старый, потертый пиджак Виктора. Тот самый, в котором он ходил на все праздники последние десять лет. Руки нащупали во внутреннем кармане плотный конверт.
Она оглянулась — никого. Достала конверт. Он был не запечатан.
Внутри лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Это была выписка из банка. Свежая, трехдневной давности.
Галина пробежала глазами по строчкам и обомлела.
На счету Виктора Ильича лежала сумма, равная стоимости их квартиры.
Снизу, карандашом, почерком мужа было приписано:
«Накопил. Думал, Андрею на расширение бизнеса отдать к юбилею. Теперь не отдам. Это нам, Галя. На операцию тебе (колени), и на домик в деревне, как ты мечтала. Если со мной что случится — пароль от карты — дата нашей свадьбы».
Слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули из глаз. Он копил. Годами. Таксовал, подрабатывал сторожем, отказывал себе во всем, ходил в штопаных носках. Чтобы сделать сыну подарок. Тот самый подарок, который он хотел вручить сегодня, после того как помылся бы.
Она прижала листок к губам.
Внезапно телефон в кармане пиджака завибрировал. Галина вздрогнула. На экране высветилось: «Сынок».
Она нажала «ответить».
— Мам, — голос Андрея звучал нервно, на заднем фоне шумела машина. — Слушай, мы тут с Мариной подумали… Врач сказал про реабилитацию. Это дорого. У вас денег нет. Короче, я завтра приеду к тебе домой с нотариусом. Надо оформить генеральную доверенность на меня. Чтобы я мог распоряжаться вашей квартирой и… всем остальным. Иначе папу не вытянем. Ты меня слышишь? Это вопрос жизни и смерти.
Галина Петровна вытерла слезы. Она посмотрела на выписку из банка, лежащую на коленях. На закрытую дверь реанимации.
— Слышу, Андрей, — сказала она голосом, в котором больше не было ни дрожи, ни страха. — Приезжай. Только не с нотариусом.
— А с кем?
— С ключами от нашей квартиры. Которые у тебя запасные. И чтобы духу твоего больше в нашей жизни не было.
— Мам, ты что, с ума сошла? На что вы лечить отца будете?! — заорал Андрей. — Вы же нищие!
— Это мы увидим, кто из нас нищий, — тихо сказала Галина. — Душой-то точно ты.
Она нажала «отбой» и впервые за этот страшный вечер вздохнула полной грудью. Война не закончилась. Война только начиналась. Но теперь у нее было оружие. И она знала, за что сражается.
Но она не знала одного. Марина, сидящая в машине рядом с Андреем, не просто так молчала. Пока Андрей ругался с матерью, она переписывалась с кем-то в телефоне.
— Всё готово, — сказала Марина, когда муж бросил телефон на панель. — Я нашла клинику, где признают недееспособность быстро. Если старуха упрется, мы зайдем с другой стороны. Квартира в центре стоит слишком дорого, чтобы дарить её маразматикам.
Андрей посмотрел на жену. В его глазах мелькнуло сомнение, но жадность и привычка подчиняться оказались сильнее.
— Делай что хочешь, — буркнул он. — Лишь бы они не висели на моей шее.
Галина Петровна сжала в руке письмо мужа, не подозревая, что завтра в ее дверь постучат не нотариусы, а санитары из психиатрической бригады.
Утро следующего дня выдалось серым и промозглым. В старенькой «хрущевке» Галины Петровны пахло валерьянкой и пригоревшим молоком — руки дрожали так, что она не смогла сварить даже кашу.
Она не спала всю ночь. Сидела на кухне, глядя на выписку из банка, и слушала, как капает вода из прохудившегося крана. Кап. Кап. Кап. Раньше этот звук раздражал, теперь он казался единственным, что связывало её с реальностью.
В десять утра в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Три коротких звонка.
Галина Петровна поправила платок, одернула кофту и подошла к двери. В глазок она увидела двух крепких мужчин в синей униформе без опознавательных знаков. За их спинами маячила Марина, нервно теребящая ремешок сумки, и понурый Андрей.
— Кто там? — спросила Галина, не открывая.
— Скорая психиатрическая помощь, — басом ответил один из мужчин. — Открывайте, гражданка. Поступил сигнал от родственников. Острая фаза, угроза себе и окружающим.
— Мама, открой, пожалуйста, — голос Андрея дрожал. — Мы просто хотим, чтобы тебя осмотрел врач. Ты вчера… странно себя вела. Кричала в больнице. Мы переживаем.
Галина Петровна глубоко вздохнула. Она знала, что они придут. Она знала своего сына — трусливого, ведомого, жадного. Но она знала и кое-что еще.
Она щелкнула замком. Дверь распахнулась.
Санитары шагнули в узкий коридор, сразу заполняя его своим грузным присутствием. Марина вошла следом, оглядывая убогую обстановку с нескрываемым отвращением.
— Вот видите, доктор, — затараторила невестка, указывая на старые обои. — В каких условиях живет! Полная антисанитария. Собирает старые вещи, разговаривает сама с собой. Вчера кидалась на людей в больнице. Деменция налицо. Нам нужна немедленная госпитализация.
— Собирайтесь, бабуля, — хмыкнул санитар, доставая из кармана шприц в упаковке. — Поедем в санаторий, там хорошо, там компот дают.
Галина Петровна отступила к кухонной двери. Страха не было. Была только ледяная пустота.
— Андрюша, — тихо сказала она, глядя сыну прямо в глаза. — Ты действительно позволишь им забрать меня? В сумасшедший дом? Ради квартиры?
Андрей отвёл взгляд.
— Мам, ну какой сумасшедший дом… Частная клиника. Тебе подлечиться надо. Нервы… И папе нужны деньги. Ты же сама не даешь доверенность. У нас нет выбора.
— Выбор есть всегда, — сказала Галина. — Только ты свой уже сделал.
— Хватит болтать! — рявкнула Марина. — Вяжите её, время — деньги. Андрей, ищи документы на квартиру, они должны быть в серванте.
Санитар шагнул к Галине, протягивая свои огромные руки.
— Стоять! — голос, раздавшийся из глубины кухни, был похож на рокот танка.
Санитары замерли. Из маленькой шестиметровой кухни вышел высокий старик с седыми усами, в парадном кителе полковника юстиции в отставке. Это был Николай Степанович, старинный друг Виктора, с которым они сорок лет назад служили на границе. А за его спиной стояли два молодых лейтенанта полиции.
— Николай Степанович? — ахнул Андрей, узнав дядю Колю, который учил его в детстве ловить рыбу.
— Он самый, — полковник вышел в коридор, опираясь на трость. — А вот вы кто такие, граждане?
Он ткнул тростью в грудь первого санитара.
— Частная лавочка «Здоровье плюс»? Знаем таких. Лишение лицензии, похищение людей, мошенничество. Лейтенант, оформить их.
Полицейские действовали быстро. Санитары, поняв, что попали в засаду, даже не сопротивлялись. Марина вжалась в стену, её лицо пошло красными пятнами.
— Это ошибка! — взвизгнула она. — Мы родственники! Мы заботимся! Она сумасшедшая!
— Сумасшедшая здесь только ты, милочка, — спокойно сказал Николай Степанович. — Если думала, что жену Виктора Смирнова можно вот так, без шума и пыли, списать в утиль, пока он в реанимации. Галина мне позвонила еще ночью. А у меня, знаешь ли, профессиональная привычка — диктофон всегда включен. Особенно когда старые друзья просят помощи.
Он достал из кармана телефон.
— Андрей, — обратился он к застывшему мужчине. — Ты ведь понимаешь, что попытка незаконного помещения в психиатрический стационар с целью завладения имуществом — это статья? И срок там реальный. До десяти лет.
Андрей сполз по стене на тумбочку для обуви. Он закрыл лицо руками.
— Я не хотел… Марина сказала, это просто обследование…
— Ты не хотел, — эхом повторила Галина Петровна.
Она подошла к сыну. В руках она держала тот самый конверт с выпиской из банка.
— На, возьми.
Андрей поднял голову.
— Что это?
— Это то, что отец копил тебе к юбилею. Десять лет копил. Хотел, чтобы ты расширил свой бизнес. Чтобы не зависел от кредитов. Чтобы ты был свободен.
Андрей развернул бумагу. Его глаза побежали по строчкам. Когда он увидел сумму, его рот приоткрылся. Это были огромные деньги. Гораздо больше, чем стоила их старая «хрущевка».
— Мам… Папа… — он начал задыхаться. — Почему вы молчали?
— Потому что хотели сделать сюрприз, — горько усмехнулась Галина. — Такой же, как вы нам. Только наш был от любви, а ваш — от гнили.
Марина выхватила листок из рук мужа. Её глаза жадно заблестели.
— Ого! Андрей, так это же все меняет! Нам не нужна их квартира! С этими деньгами мы оплатим лучшую клинику, и еще останется на…
— Вон, — тихо сказала Галина Петровна.
— Что? — не поняла Марина. — Галина Петровна, давайте не будем горячиться. Мы же семья! Произошло недопонимание…
— ВОН!!! — закричала Галина так страшно, что даже полковник вздрогнул. — Вон из моего дома! Чтобы духу вашего здесь не было! Ни тебя, ни его!
Она вырвала листок из рук невестки.
— Эти деньги пойдут на лечение Вити. На его реабилитацию. А потом мы купим домик в деревне. А вам… вам не достанется ни копейки. И квартиры этой вы не увидите. Я сегодня же пишу дарственную фонду помощи ветеранам. После нашей смерти всё уйдет государству.
— Мам, ты не можешь… — прошептал Андрей.
— Могу, сынок. Я теперь всё могу. Я научилась. Ты меня научил.
Николай Степанович кивнул лейтенантам.
— Выводите эту публику. И санитаров, и «любящих детей».
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире наступила тишина. Галина Петровна прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол. Полковник с трудом опустился рядом, обнял её за плечи.
— Поплачь, Галя. Поплачь. Теперь можно.
И она заплакала. Впервые за эти страшные два дня.
Полгода спустя. Май.
В деревне Сосновка цвела сирень. Воздух был таким сладким и густым, что его хотелось есть ложкой.
Небольшой, крепкий деревянный дом стоял на пригорке. На крыльце сидел Виктор Ильич. Он сильно похудел, осунулся, но в глазах снова появился живой блеск. Он чистил яблоко перочинным ножом, подставляя лицо теплому весеннему солнцу.
— Витя! — раздался голос из глубины сада. — Самовар закипел! Иди чай пить!
Галина Петровна вышла из новой бани, вытирая мокрые волосы пушистым полотенцем. Розовощекая, помолодевшая лет на десять, она улыбалась.
Виктор улыбнулся в ответ. Он отрезал дольку яблока и положил в рот.
— Иду, Галочка!
Здесь, в этом доме, который они купили три месяца назад, было все, о чем они мечтали. Тишина, свой огород, лес рядом. И самое главное — здесь была их собственная, новая, пахнущая сосной баня.
О сыне они почти не говорили. Знали только от Николая Степановича, что бизнес Андрея прогорел — Марина набрала кредитов под залог его фирмы и сбежала с молодым фитнес-тренером за границу. Андрей теперь жил в съемной студии, работал таксистом и пил. Пару раз он пытался приехать, но Виктор не открыл ворота. «Пусть моется своими слезами», — сказал он тогда. Жестоко? Возможно. Но сердце, сшитое хирургами заново, болело теперь только на погоду, а не от обиды.
Виктор поднялся, опираясь на палочку, и пошел к столу под яблоней.
Галина разливала чай. Пар поднимался от чашек, смешиваясь с ароматом сирени.
— Вить, — вдруг спросила она. — А ты кран в бане перекрыл?
— Перекрыл, Галя. Не волнуйся.
Она улыбнулась и накрыла его руку своей.
— Хорошо. А то вода нынче дорогая.
— Для нас, Галя, — Виктор хитро подмигнул и посмотрел на дымок из трубы бани, — горячая вода теперь всегда бесплатная. Своя скважина, свой котел. Ни от кого не зависим.
Он сделал глоток чая, зажмурился от удовольствия и добавил:
— И мыться к нам теперь точно никто не придет. Разве что Коля на рыбалку заскочит.
Они сидели обнявшись, два пожилых человека, которые прошли через ад предательства и смогли построить свой маленький рай. Солнце садилось за лес, и в его лучах старый эмалированный тазик с голубой каемкой, в котором Галина теперь мыла овощи, блестел как орден за отвагу.
Жизнь продолжалась. Чистая, честная и горячая.
