Первые месяцы в пустыне я была глухонемой. Я слышала слова - приветствия, пояснения Салима, смех детей - и видела действия: как разводят огонь, как доят верблюдицу, как складывают шатёр. Но между словами и действиями зияла пропасть, наполненная чем-то невидимым, но плотным, как предрассветный туман в низинах. Я улавливала лишь общий смысл, как человек, наблюдающий за танцем через толстое матовое стекло: видит движение, но не чувствует ни ритма, ни страсти, ни скрытого послания в изгибе руки.
Мой прорыв начался с тишины. Вернее, с её оттенков.
Однажды вечером, когда мы все сидели у костра после ужина, разговор внезапно иссяк. Но это не была неловкая тишина, от которой хочется провалиться сквозь землю.
Она была насыщенной.
Я посмотрела на Салима. Он не смотрел в огонь рассеянно. Его взгляд был прикован к едва тлевшей головёшке на краю костра. Он сидел неподвижно, но в этой неподвижности была такая концентрация, будто он слушал что-то очень важное. Перевела взгляд на Фатиму. Она тихо перебирала чётки, и её губы чуть шевелились, но не в молитве - скорее, в беззвучном диалоге с кем-то внутри себя. Даже обычно неугомонные дети притихли, устроившись на одеялах и уставившись в звёзды. В этой тишине не было пустоты. В ней был покой, размышление, совместное пребывание в моменте без нужды его заполнять. Я впервые не попыталась её нарушить. Я просто погрузилась в неё, и сквозь тишину ко мне начали просачиваться нюансы.
Я стала замечать, что молчание бывает разным. Бывало молчание-упрек, когда Салим, возвращаясь с проверки дальнего колодца, молча снимал обувь и долго мыл руки, не глядя ни на кого. Это означало, что вода почти иссякла, и завтра придётся идти к резервному источнику. И всё стойбище, не слыша ни слова, уже настраивалось на ранний подъём и долгий переход. Бывало молчание-одобрение, когда после удачно приготовленного мной (под чутким руководством Фатимы) блюда из кускуса, Салим просто ставил свою пустую тарелку аккуратнее обычного и кивал один раз. Этого было достаточно, чтобы понять - старания оценены по высшему разряду.
Потом я открыла для себя язык жестов, который не был набором символов, а проистекал из самой жизни. Например, способ разлить чай. Если хозяин наливает его, держа носик чайника высоко, так что струя пенится и шипит, попадая в стакан - это жест щедрости, открытости, почти бравады. Если же он льёт его тихо, почти прижимая носик к краю, - это знак уважения к серьёзному, возможно, приватному разговору. А если он ставит чайник, не долив стакан на палец до края, и отворачивается - разговор окончен, причём, возможно, не самым лучшим образом.
Я научилась читать настроение по тому, как человек завязывает или развязывает узлы на вьюках. Резкие, порывистые движения с туго затянутыми петлями выдавали скрытое раздражение или озабоченность. Медленные, точные движения, когда каждая петля ложится ровно, говорили о спокойствии и сосредоточенности на пути. Салим однажды, глядя, как я корячусь с верёвкой, сказал: «Узел - это мысль, застывшая в верёвке. По нему видно, ясная ли была мысль».
Но самым тонким и самым важным стал язык взглядов и пауз. Бедуины смотрят в глаза, но не так, как мы, городские - не для утверждения доминанты или флирта. Их взгляд - это инструмент передачи сложных оттенков. Короткий, чуть удлинённый взгляд поверх плеча в сторону тропы мог означать: «Иди проверь, не идёт ли кто». Лёгкое сужение глаз, сопровождаемое почти незаметным наклоном головы в сторону разговаривающего гостя, могло быть сигналом: «Будь внимательна, он говорит не совсем правду». А долгий, спокойный взгляд вдаль, когда человек как бы растворяется в горизонте, - это не избегание общения. Это способ обдумать сказанное, дать словам улечься, как песку после бури, прежде чем дать ответ.
Я помню момент, когда всё это собралось воедино.
К нам в стойбище приехал дальний родственник - мужчина с натянутой улыбкой и слишком громким голосом. Он что-то настойчиво предлагал Салиму, сулил выгоду от какой-то совместной поездки в город. Салим сидел, потягивая чай, и кивал. Но я, уже немного обученная, видела иное. Я видела, как его пальцы чуть сильнее сжали стакан. Как его стопа, обычно расслабленная, слегка упёрлась в песок. Как его взгляд, обращённый к гостю, был вежливым, но непроницаемым, как гладь водоёма в безветрие, а настоящий его взгляд - тот, что был полон оценки, - он направил куда-то в пространство над левым плечом гостя, где висела старая верёвка для сушки белья. Фатима, подававшая сладости, прошла мимо и, не глядя на Салима, чуть слышно щёлкнула языком. А Халед, копошившийся у верблюдов, начал напевать под нос какую-то совершенно не связанную с беседой, унылую песню.
Ни одного слова не было сказано против гостя. Но весь воздух вокруг костра наполнился мягким, но неумолимым отказом. Это был коллективный, беззвучный хор, в котором каждый исполнил свою партию: Салим - сдержанностью, Фатима - едва уловимым жестом, Халед - настроением. Гость, не умевший читать эту симфонию, вскоре уехал, уверенный, что «ещё подумают». А я сидела, потрясённая, понимая, что только что стала свидетельницей целого разговора, который прошёл в полной тишине.
Позже я спросила Салима об этом. Он улыбнулся.
- Слова, дочка, они как верблюды. Иногда их нужно гнать через пустыню, чтобы доставить груз. А иногда груз так хрупок, что верблюдов лучше оставить в стойле. Чтобы не затоптали. Мы говорим словами, когда нужно что-то построить, продать, научить. А когда нужно что-то сохранить, защитить или просто понять друг друга без суеты - мы говорим молчанием. Молчание - это наш настоящий язык. Тот, которому не учат. Ему просто позволяют быть.
С тех пор я перестала бояться пауз. Я научилась слушать тишину. И обнаружила, что в ней больше смысла, чем в тысяче громких фраз. Теперь, когда Салим смотрит на закат, а потом переводит взгляд на меня и чуть качает головой, я понимаю: «Завтра будет ветрено, нужно укрепить шатёр». Когда Фатима, передавая мне хлеб, на секунду задерживает руку, я чувствую: «Ты сегодня грустишь, я рядом». Это знание не пришло из учебников. Оно просочилось через кожу, осело в костях. Оно стало моим вторым, пустынным зрением. И теперь, даже покинув пески, я иногда ловлю себя на том, что «слышу» то, о чём люди предпочитают молчать.
И в этом молчании слышится вся правда мира.
Подпишись на канал, чтобы узнать о наших дальнейших приключениях.