Она была уверена, что эта тихоня в поношенной одежде ничего не умеет и при всех усадила её за рояль. Она ждала её провала и смеха класса, ведь до сих пор она никогда не ошибалась в оценке музыкальных способностей учеников.
Это началось в обычный школьный вторник. Звонок на урок прокатился по коридорам начальной школы «Уэстбрук», и дети с обычным хаосом бросились по классам. Однако в кабинете № 204 уже несколько минут царила тишина. Миссис Картер, учительница музыки, известная всей школе своей строгостью, стояла перед учениками со скрещёнными на груди руками, ожидая, пока они успокоятся. Она руководила школьной музыкальной программой с железной дисциплиной, словно музыка требовала почти военной выправки.
В тот день в классе появилось новое лицо. В дальнем углу, за большим столом, сидела восьмилетняя Эмили Чэнь. Её маленькая фигурка почти терялась за массивной столешницей. На девочке был выцветший голубой свитер и поношенные кроссовки с дырочками у носков. Рюкзак, когда-то ярко-фиолетовый, теперь был тускло-серым. Эмили опустила глаза, разглядывая царапины на парте, словно это было самое интересное на свете.
Другие дети сразу её заметили — так всегда бывает с новенькими. Шёпот перелетал от одного к другому, словно мячик для пинг-понга.
— Кто это? Выглядит странно.
— Почему она сидит там одна?
Миссис Картер громко прочистила горло, и голоса стихли. Она взяла журнал и начала перекличку. Дойдя до новой ученицы, она едва взглянула на неё.
— Эмили Чен, — произнесла она, коверкая фамилию, делая её грубой и неестественной.
— Вообще-то, Чэнь, — тихо поправила Эмили, пытаясь помочь.
Миссис Картер высоко подняла брови.
— Я так и сказала — Чен.
Она повторила фамилию с той же ошибкой. Кто-то из детей захихикал. Щёки Эмили залились румянцем, и она съежилась на стуле. Она не стала поправлять снова — в старой школе она усвоила: иногда лучше просто промолчать.
Музыкальный класс отличался от обычного. Вместо рядов парт — инструменты повсюду: гитары на стенах, барабаны в углу, металлофоны на полках. А в центре, подобно королю на троне, стоял великолепный чёрный рояль. Его полированная поверхность отражала свет с потолка.
Миссис Картер прошлась перед классом, её каблуки отчётливо стучали по полу.
— Как вы знаете, — объявила она, — весенний концерт состоится всего через шесть недель. Это главное событие года. Придут ваши родители, будет присутствовать вся школа. В этом году я выберу некоторых из вас для сольных выступлений.
Она сделала паузу для драматического эффекта.
— Но честь выпадет не всем. Только самым талантливым, дисциплинированным и достойным ученикам.
Эмили заметила, как несколько ребят выпрямились на стульях, их лица выражали надежду и волнение. Миссис Картер улыбнулась именно им — своим фаворитам. Там был Тимоти, игравший на скрипке с четырёх лет, сын богатых родителей, щедрых спонсоров школы. Рэйчел, с безупречной посадкой за пианино, отшлифованной дорогими частными уроками. И Дэвид, уверенно и трубящий на трубе. Все в классе знали, что они — её избранники.
— У каждого из вас будет возможность показать, на что вы способны, — продолжала учительница торжественным тоном. — Я буду наблюдать очень-очень внимательно.
Урок начался с разминки. Дети пели гаммы, отбивали ритм ладонями, пытались читать с листа простые мелодии. Эмили участвовала молча, почти невидимо. Она лишь шевелила губами вместо пения, а её хлопки были такими тихими, что их почти не было слышно. На неё никто не обращал внимания, чего она, казалось, и хотела. Когда миссис Картер попросила добровольца продемонстрировать ритмический рисунок, руки взметнулись по всему классу.
Тимоти махал своей так энергично, что чуть не свалился со стула. Рэйчел подняла руку с безупречной, выученной грацией. Эмили сидела неподвижно, переплетя пальцы на парте и уставившись в пол.
— Тимоти, покажи нам, — сказала миссис Картер с тёплой улыбкой.
Мальчик встал и отбил ритм с безупречной точностью.
— Отлично! — похвалила учительница. — Вот такое старание я хочу видеть.
Урок продолжался в таком духе почти час. Миссис Картер хвалила лишь своих любимчиков, почти игнорируя остальных. Когда Питер, веснушчатый мальчик с середины ряда ошибся в нотах, она громко вздохнула и прошла мимо, не объясняя ошибку. Когда одна чернокожая девочка спросила о размере, учительница ответила так, будто это был самый глупый вопрос на свете. А Эмили всё это время оставалась невидимкой в своём углу.
Пока класс убирал пособия перед большой переменой, взгляд Эмили упал на рояль. Она смотрела на него по-настоящему, может быть, впервые за весь урок. Блестящие изгибы, отражающие свет, белые и чёрные клавиши, застывшие в беззвучном дыхании. Её пальцы задрожали, словно вспоминая то, что разум старался забыть.
Она не заметила, как уставилась на инструмент, пока резкий голос миссис Картер не разрезал воздух.
— Рояль так тебя заинтересовал, Эмили?
Все взгляды повернулись к ней. Лицо Эмили побагровело. Она быстро замотала головой.
— Нет, миссис, простите.
Миссис Картер какое-то время смотрела на неё с нечитаемым выражением лица, затем развернулась и отпустила класс.
Дети высыпали в коридор, болтая об обеде и играх, а Эмили вышла последней. Она бросила на рояль последний взгляд перед тем, как переступить порог, не подозревая, что учительница наблюдает за ней из-за своего стола. И этот взгляд не содержал ни доброты, ни любопытства. В нём было что-то другое.
Остаток учебного дня тянулся для Эмили медленно. Она обедала одна в дальнем конце столовой, пока другие смеялись за общим столом. На перемене стояла у стены здания, наблюдая, как другие играют в игры, правил которых она не знала. На других уроках отвечала, только если её вызывали. Когда прозвенел последний звонок, она взвалила старый рюкзак и пошла к выходу. Другие дети обгоняли её, радуясь свободе. Кто-то садился в дорогие машины, кто-то группой шёл в парк. Эмили шла одна и шла достаточно быстро — она торопилась, её свитер был слишком лёгким для свежего весеннего воздуха.
Впереди была долгая дорога до маленькой квартиры, где она жила с отцом. «Это временно», — говорили они. Но с тех пор как умерла её мама, а следом за тем папа потерял работу, всё в их жизни стало временным. Эмили старалась не думать об этом по дороге, не вспоминать дом, в котором они жили раньше, — дом с пианино в гостиной. Старалась не слышать в голове мамин голос: «Пальцы округлые, сокровище, будто держишь маленький шарик… вот так, идеально». Но иногда ночью, под одеялом, Эмили раскрывала пальцы над простынёй и двигала руками в воздухе, вспоминая упражнения. Её пальцы всё помнили, даже когда разум пытался забыть. Помнили каждую гамму, каждый аккорд, каждую пьесу, которой научила её мама.
Дом стоял в конце улицы. Эмили медленно поднялась на третий этаж, где они снимали квартиру. На кухонном столике лежала записка от отца: «Работаю до поздна. Ужин в холодильнике. Люблю тебя, сокровище». Она разогрела остатки еды и ела в тишине, делая уроки за столом. И если иногда её пальцы выстукивали невидимые мелодии по дереву, никто не был рядом, чтобы это заметить.
Тем временем в пустом музыкальном классе миссис Картер всё ещё сидела за своим столом, делая заметки к весеннему концерту. Вычёркивала имена, распределяла партии. Подняв взгляд на рояль, она вспомнила взгляд Эмили — тот странный, интенсивный взгляд, которым та смотрела на инструмент. Губы учительницы изогнулись в холодной улыбке. У неё появилась идея. Идея, как напомнить всем в классе, кто здесь действительно свой, а кто — нет. Ставить учеников на место было одним из любимых занятий миссис Картер. Справедливости ради нужно добавить, что она каждый раз выбирала новую жертву и не заводила козлов отпущения на постоянной основе.
***
Прошло две недели. Эмили стала частью обстановки в классе миссис Картер — как постеры на стенах или метроном на полке. Её больше не замечали. Одноклассники перестали шептаться о ней и вернулись к своей жизни. Миссис Картер вела уроки так, будто Эмили не существовало.
Каждый вторник и четверг девочка занимала своё место в дальнем углу и наблюдала. Смотрела, как Тимоти демонстрирует мастерство на скрипке, как Рэйчел безупречно исполняет свою пьесу на пианино, как Дэвид уверенно трубит. Она оставалась неподвижной, с переплетёнными на парте пальцами и безучастным взглядом. Но что-то менялось.
Миссис Картер наблюдала за ней, хотя Эмили этого не знала. Она замечала, как взгляд девочки неизменно возвращается к роялю, как её пальцы слегка двигаются, когда играют другие, как она едва заметно наклоняется вперёд в особенно красивых местах, чтобы потом снова сгорбиться. Это глубоко раздражало учительницу. Что-то в этой девочке её задевало. Может, то, что та никогда не пыталась ей угодить. Может, поношенная одежда, невольно напоминающая, что не все ученики из «правильных» семей. А может, миссис Картер построила карьеру на умении отличать талант от его отсутствия, и Эмили просто не вписывалась в её аккуратные категории.
Однажды в конце урока, пока ученики убирали инструменты, миссис Картер делала вид, что разбирает бумаги на столе, украдкой наблюдая за Эмили. Дети вышли, болтая и смеясь, и в классе осталась только она. Эмили медленно встала, собираясь уйти, и замерла. Она посмотрела на рояль, проверив, одна ли она. Миссис Картер опустила голову, притворяясь погружённой в работу, а девочка подошла к инструменту с почти религиозным благоговением, словно прикасалась к чему-то священному.
Она не села. Она стояла рядом с роялем, глядя на клавиши, а затем, так быстро, что можно было и не заметить, протянула палец и нажала одну клавишу. Чистый, ясный звук наполнил пустой класс. «До» первой октавы. Эмили на секунду закрыла глаза, и её лицо полностью преобразилось. Безразличие исчезло, сменившись чем-то, что было одновременно болью и радостью. Потом она отдёрнула руку, словно клавиша обожгла её, схватила рюкзак и выбежала.
Миссис Картер проводила её взглядом, и медленная улыбка расползлась по её лицу. О, да. Это было идеально. Абсолютно идеально.
В следующий вторник она пришла в школу чуть раньше обычного. У неё был план. Она уже всё продумала. Когда прозвенел звонок на её урок, она была в боевой готовности. Ученики расселись по местам. Эмили устроилась в своём обычном углу, ни о чём не подозревая. Урок начался обычно: вокализ, ритмические упражнения, обсуждение концерта. Миссис Картер намекала, кто может получить сольные партии. Тимоти сиял от гордости каждый раз, когда она смотрела на него.
Потом, в середине урока, голос учительницы резко прервал общий гул.
— Эмили, выйди сюда, пожалуйста.
Все обернулись. Эмили подняла взгляд, сильно удивлённая. Она указала на себя, как бы переспрашивая.
— Да, ты, — подтвердила миссис Картер. — Выйди перед классом.
Эмили медленно поднялась, её ноги дрожали. Она прошла между рядами под прицелом десятков глаз. Одни дети смотрели с любопытством, другие радовались, что выбрали не их. Оказавшись перед учительским столом, она застыла, не зная, куда деть руки.
Миссис Картер улыбнулась ей улыбкой, в которой не было ни капли доброты. Улыбкой кошки, загнавшей мышь в угол.
— Класс, — громко объявила она, — я сделала интересное наблюдение. Кажется, среди нас есть тот, кто особенно очарован роялем.
Желудок Эмили сжался.Она слегка покачала головой, но учительница продолжала неумолимо.
— О, да, я видела. Каждый урок. Смотрит на рояль, как загипнотизированная. Очевидно, у неё есть страсть.
— Мне просто нравится музыка, — прошептала Эмили.
— Правда? — притворно удивилась женщина. — Тогда это замечательно, потому что я считаю, что каждый заинтересованный ученик должен иметь возможность показать свои способности. Вы согласны, ребята?
Некоторые ученики неуверенно кивнули, чувствуя напряжённость момента, но не понимая, к чему клонит учительница.
— Тогда, Эмили, — сказала миссис Картер, указывая на табурет у рояля, — почему бы тебе не сесть и не сыграть нам что-нибудь? Если уж ты так интересуешься, тебе, должно быть, есть что показать.
Лицо Эмили побелело.
— Я… я так не думаю…
— Да брось! — резко прервала её учительница. — Не скромничай. Я же вижу, как ты внимательно наблюдаешь за другими. Наверняка ты чему-то научилась. Разве что…
Она сделала театральную паузу.
— Разве что ты просто притворяешься. А притворство, дети, — это нечестно. Верно?
Ученики переглянулись, чувствуя себя неловко. Может, не все любили Эмили, может, её действительно не замечали, но они чувствовали: происходит что-то нехорошее. Даже Тимоти, любимец учительницы, нахмурился. Лишь Рэйчел казалась довольной. Она, учившаяся игре с пяти лет и считавшая себя лучшей в школе, улыбалась самодовольно. Она тоже заметила, как Эмили смотрела на инструмент, и ей это не нравилось.
— Ну же, Эмили! — сказала миссис Картер сладким, но ядовитым тоном. — Покажи нам, на что ты способна. Все тебя ждут!
Эмили посмотрела на табурет, потом на дверь, словно собираясь сбежать. Всё её тело напряглось, руки дрожали вдоль тела.
— Я правда не могу…
— Эмили! — голос учительницы стал твёрдым, как лёд. — В моём классе, когда учитель о чём-то просит, подчиняются. Садись за этот рояль. Сейчас же.
В комнате воцарилась абсолютная тишина. Даже часы на стене, казалось, тикали тише. Все глаза были прикованы к Эмили. Кто-то чувствовал жалость, кто-то — просто любопытство. Миссис Картер стояла неподвижно, скрестив руки. Она была уверена, как всё будет: девочка беспомощно тыкнёт в клавиши, докажет свою бездарность и получит урок о своём месте в школе. Идеально. Все в очередной раз поймут, кто здесь решает, кто чего стоит, а кто — нет.
Эмили замерла на мгновение, которое ей самой должно было показаться вечностью, а затем медленно подошла к роялю. Она осторожно села, её маленькая фигурка казалась ещё меньше перед огромным инструментом. Её стоптанные туфли не доставали до педалей, выцветший свитер выглядел чужеродно на фоне глянцевой поверхности рояля. Миссис Картер улыбнулась торжествующе.
— Мы ждём, дорогая. Мы все с нетерпением хотим послушать.
За её спиной Рэйчел прошептала подруге:
— Это будет неловко.
Тимоти опустил глаза, не в силах смотреть. Питер с середины ряда, которого учительница похожим образом уже унижала за ошибки, почувствовал, как у него сводит живот. Он хорошо знал, каково это — оказаться на таком месте.
Руки Эмили поднялись над клавишами, но они дрожали так сильно, что пальцы казались скованными. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, потом ещё раз. Весь класс затаил дыхание. Миссис Картер взглянула на часы. Она даст девочке секунд тридцать, чтобы что-то беспомощно пробарабанить. Потом резким замечанием прервёт это зрелище и перейдёт к настоящим ученикам.
Но что-то изменилось. Руки Эмили перестали дрожать. Плечи расслабились. Спина выпрямилась. Когда она открыла глаза, в них не было страха. Они были сосредоточенными, решительными, почти умиротворёнными. Эмили опустила руки на клавиши с такой нежностью, что всех удивила. Пальцы сами нашли правильную позицию, словно делали это тысячу раз. И в этот миг, прежде чем раздалась первая нота, в голове миссис Картер пронеслась мысль: «А что, если я ошиблась?»
И вот первые ноты наполнили класс. Они не были робкими или неуверенными. Они были ясными, твёрдыми, полными красоты. Эмили начала играть, и комната преобразилась.
Нежная, как шёпот, мелодия разлилась в воздухе. Её пальцы танцевали по клавишам с природной грацией. Каждая нота перетекала в следующую, как дыхание. Музыка окутала класс, словно тёплое одеяло в холодный день. Самодовольная улыбка миссис Картер исчезла. Она сделала неуверенный шаг назад.
Мелодия набирала силу. Левая рука Эмили добавила глубины, создавая полный, насыщенный звук. Руки двигались независимо, но в гармонии, выстраивая нечто сложное и прекрасное. Пьеса то нарастала, то стихала, рассказывая историю без слов.
Рот Тимоти открылся от изумления. Он понимал, насколько сложно то, что он слышал. Его глаза расширились, следя за быстрыми, точными, безошибочными движениями пальцев. Рэйчел окаменела. Она уже больше трёх лет интенсивно училась игре, но никогда не играла так. Она знала технику, но Эмили делала что-то иное. Она заставляла рояль петь. Питер почувствовал, как слёзы щиплют глаза. Он не знал почему, но эта музыка проникала прямо в сердце.
А Эмили продолжала играть. Её тело следовало за ритмом, слегка раскачиваясь в мощных пассажах, затихая в тихих местах. Глаза были закрыты, на лице — выражение покоя, которого никто никогда прежде у неё не видел. Она казалась свободной. Она была в другом мире.
Это был ноктюрн Шопена ми-бемоль мажор. Никто из учеников не знал названия, но и не нужно было его знать, чтобы понять: они становятся свидетелями чего-то необыкновенного.
Миссис Картер стояла недвижимо. Её лицо менялось от самодовольства к растерянности, а затем — к тонкой, подступающей панике. Она так сильно вцепилась в край стола, что костяшки пальцев побелели. Этой сцены не должно было быть. Эта девочка в поношенной одежде и стоптанной обуви не могла создавать такую красоту.
Музыка становилась всё насыщеннее. Пальцы Эмили бежали по клавишам, как вода по камням. Правая рука выводила нежную, меланхоличную мелодию, левая рука поддерживала её, твёрдая и уверенная. Девочка в первом ряду, которая в начале сцены рассеянно включила на телефоне запись, забыла её выключить. Теперь она держала аппарат неподвижно, почти не дыша, запечатлевая каждую секунду этого невероятного момента.
Музыка снова изменилась. Ритм замедлился, стал нежным, почти шёпотом. Каждая нота была полна эмоции, словно рассказывала о чём-то очень дорогом. Прошло две, три минуты. Никто не шевелился, не кашлял, не смел нарушить эту магию. Даже внешние шумы — гул коридора, далёкий смех, гудение системы вентиляции — казалось, исчезли.
Лицо миссис Картер покраснело, но не от гнева. Это был цвет осознания. Она поняла, что совершила огромную ошибку. Она хотела унизить эту девочку, заставить её замолчать, но вместо этого дала ей сцену. И теперь Эмили сияла светом, затмевающим всё остальное.
Музыка вновь набрала силу, а затем стала сходить на нет, приближаясь к завершению. Руки Эмили двигались с абсолютной уверенностью, каждая фраза исполнялась изящно и под полным контролем. Тема вознеслась, как молитва, а затем мягко сошла к тихому, умиротворённому финалу — как возвращение домой после долгого пути. Пальцы замедлили бег, едва касаясь клавиш, до последнего аккорда — звука почти невесомого, а затем… тишины.
Абсолютной, совершенной тишины. Никто не пошевелился. Никто не заговорил. Все смотрели на девочку у рояля, пытаясь осмыслить то, что только что услышали.
Эмили робко посмотрела на класс, смущённая молчанием. Щёки её порозовели. Она сделала что-то не так? Наверное, не стоило играть эту пьесу. Но прежде чем она успела что-то сказать или сделать, случилось немыслимое.
Питер поднялся и начал аплодировать. Не робко, а громко, решительно, так что звук эхом отозвался в комнате. Затем встал и Тимоти, хлопая изо всех сил, с лицом, озарённым искренним восхищением. Вся их конкуренция испарилась. Осталось лишь настоящее уважение.
Один за другим, как костяшки домино, поднялись и остальные ученики. Они аплодировали, свистели, выкрикивали «Вау!» и «Невероятно!». Девочка, записывавшая видео, хлопала так сильно, что чуть не выронила телефон. Даже Рэйчел, после долгого мгновения колебаний, поднялась и похлопала — не от радости, зато честно.
Звук аплодисментов заполнил комнату, вырвался в коридор. Двадцать три ученика аплодировали, будто находились в концертном зале. Эмили сидела на табурете, широко раскрыв глаза, с отпечатанным на лице изумлением. Она смотрела на улыбающиеся, поражённые лица и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке.
Перед классом миссис Картер стояла недвижимо, её лицо переходило от багрового к мертвенно-бледному. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. Казалось, пол ушёл у неё из-под ног.
В этот момент дверь открылась. На пороге появился директор, мистер Моралес — добродушный мужчина лет пятидесяти с седыми волосами и мягкими глазами.
— Прошу прощения за вторжение, — сказал он, и его голос перекрыл аплодисменты.
Ученики притихли и вернулись на места, хотя многие не могли сдержать улыбок.
— Я услышал изумительную игру на рояле, доносившуюся из этого кабинета, — продолжил директор. — Мне нужно было узнать, кто это.
Его взгляд упал на Эмили, всё ещё сидевшую у инструмента, будто окаменевшую.
— Это была ты, малышка? — спросил он ласково.
Эмили кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Директор улыбнулся, но в его глазах читалась и серьёзность. Он видел выражения детей и учительницы и понимал, что за этой сценой кроется нечто большее.
— Это было прекрасно, — сказал он. — Я бы хотел поговорить с тобой после урока, в моём кабинете, если можно.
Он повернулся к миссис Картер.
— С вашего разрешения, конечно.
Это был не вопрос, и учительница это знала. Миссис Картер жёстко кивнула.
— Можешь вернуться на место, Эмили, — сказала она напряжённым голосом.
Девочка поднялась с табурета на дрожащих ногах. Проходя через класс, она поймала несколько одобрительных улыбок, кто-то показал ей большой палец. Питер прошептал:
— Это было потрясающе.
Но Эмили думала лишь об одном: она влипла. Ей сейчас влетит.
Остаток урока пролетел мгновенно. Никто уже не слушал. Все украдкой поглядывали на девочку в углу, ту, что ещё несколько минут назад была невидимкой. Теперь её невозможно было не видеть.
Когда прозвенел звонок, мистер Моралес ждал её у двери.
— Эмили, пройдём со мной, пожалуйста.
Она медленно собрала рюкзак, руки снова дрожали, и пошла за ним по коридору. Каждый шаг казался бесконечным. Другие ученики обгоняли её, болтая, но Эмили их не замечала. В голове крутились страхи: отругают, вызовут отца, она нарушила какое-то правило.
Директор шёл спокойно, иногда бросая на неё ободряющую улыбку, что только усиливало её тревогу. Войдя в кабинет, он указал ей на стул перед столом.
— Присаживайся.
Комната была уютной, заставленной книгами и фотографиями улыбающихся учеников. Эмили села на краешек стула, крепко сжимая рюкзак.
Мистер Моралес устроился за столом, но его лицо не выражало суровости.
— Эмили, — начал он мягко, — ты выглядишь испуганной, не бойся. Я позвал тебя сюда, потому что то, что я услышал сегодня, было необыкновенным. За двадцать лет работы директором я не слышал такого исполнения от столь юного ребёнка.
Эмили молчала.
— Могу я спросить, где ты так научилась играть?
Она посмотрела на свои руки — маленькие, уже недетские, руки, которые вынужденно не касались клавиш последние месяцы, но только что сыграли Шопена.
— Меня учила мама, — прошептала она.
— Должно быть, она была замечательным учителем, — ласково сказал директор.
Глаза Эмили наполнились слезами.
— Так и было.
Он всё понял и понизил голос.
— Мне очень жаль.
В дверь постучали. Вошла миссис Картер — скованная, неловкая.
— Вы звали меня, мистер директор?
— Да, заходите. Думаю, вам тоже стоит это услышать.
Женщина прислонилась к стене, избегая смотреть на девочку.
— Хочешь рассказать нам немного больше о своей маме, Эмили? — спокойно спросил мистер Моралес.
Та глубоко вдохнула.Она не говорила об этом ни с кем с тех самых пор. Но его добрые глаза ободряли её.
— Она была пианисткой. Концертирующей. Играла с оркестрами. Начала учить меня, когда мне было три года. Мы садились за рояль каждое утро. Она говорила: «Пальцы круглые, будто держишь яйцо». Мы могли заниматься по нескольку часов в день, но с перерывами, и это всегда было больше похоже на игру. Она говорила, что музыка рассказывает истории. Вот эта часть — как дождь по стеклу, а эта — как птицы утром.
Голос Эмили дрогнул.
— Потом она заболела. Через полгода...
Мистер Моралес протянул ей бумажную салфетку.
— В том же году папа потерял работу и несколько месяцев не мог никуда устроиться. Нам пришлось всё продать. И рояль тоже. Это был худший день. Папа плакал, а я никогда не видела, чтобы он плакал. Только на похоронах мамы… Потом мы много переезжали. Папа нашёл новую работу здесь. Но мы до сих пор живём во временной квартире. И там… там нет места для рояля.
Директор сглотнул.
— Как давно ты не играла на настоящем инструменте?
— Четырнадцать месяцев, — ответила она. — Папа нарисовал мне бумажную клавиатуру. Я пользуюсь ей каждый вечер. Делаю упражнения. Играю мамины пьесы. Но на ней ничего не слышно. Только стук пальцев по бумаге.
Миссис Картер побледнела и отвернулась. Она больше не могла на неё смотреть.
— Почему же ты сразу не рассказала об этом учительнице музыки? Ну, что ты умеешь играть, и тебе нужно проводить время за роялем?
Эмили продолжала тихо:
— Если бы я сказала, что играю на рояле, все бы смеялись. Ребята думают, что я странная, потому что у меня старая одежда и нет телефона.
Мистер Моралес наклонился вперёд.
— Эмили, посмотри на меня. Ты — пианистка. И настоящая артистка. Ты сохранила музыку живой, когда у тебя не было ничего. Это талант. Но это ещё и мужество.
Он повернулся к учительнице.
— Вы не согласны, миссис Картер?
Та с трудом сглотнула, её голос был хриплым.
— Да. Она исключительная.
Директор улыбнулся.
— Я сделаю несколько звонков. В городе есть музыкальная академия, они предоставляют стипендии. И пока ты не начнёшь там заниматься, ты можешь пользоваться школьным музыкальным залом, когда захочешь.
Эмили широко раскрыла глаза.
— Правда?
— Правда. Твоя мама оставила тебе дар, и ты его сберегла. Теперь пришло время им поделиться.
Слёзы покатились по её лицу, но теперь это были слёзы радости.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не благодари меня, — ответил директор. — Поблагодари музыку. И свою маму, которая сегодня была бы безмерно горда тобой.
Миссис Картер молчала, раздавленная стыдом. Она поняла, что пыталась сломать девочку, которая и так была ранена. И что она сама при всём желании никогда не сможет стереть из памяти тот урок, который преподала ей эта музыка.