Ты просыпаешься не от будильника в телефоне, а от звука за стеной. Это скрипит лифт в панельной девятиэтажке — тот самый, с массивной металлической дверью и круглым окошком, как в иллюминаторе. Скрип нарастает, замирает на твоем этаже — «пят-надцать», — и снова удаляется вниз, с глухим стуком створок. За ним, точно вторая волна, доносится из кухни запах: не кофе, а цикория с молоком и тонкая, сладковатая нить топленого масла на раскаленной сковородке.
Ты лежишь под тяжелым одеялом в ватной пододеяльнике с выстиранными до зернистости мелким ёлочным узором. Из соседней комнаты, где спят родители, доносится негромкий голос радиоприёмника «ВЭФ» или «Спидола». Диктор говорит размеренно, о чём-то важном и далёком — о сборе урожая где-то в Казахстане или о подготовке к очередному съезду. Ты не вслушиваешься в слова, этот голос — просто часть утра, как свет раннего осеннего солнца, который ложится на паркет узкой полосой, поднимая в ней золотую пыль.
Ты встаёшь босиком на прохладный линолеум с тёплыми островками половичков-косичек. На кухне мама, в халате, помешивает что-то в кастрюльке. «Иди умывайся, чайник уже шумит». В ванной пахнет мокрым полотенцем и хозяйственным мылом, на ребристом краю раковины лежит кусок серо-коричневой смрадной пасты «Банное». Ты моешься, смотришь в зеркало на своё сонное отражение, а в это время на кухне включают вторую программу — и сразу, без паузы, бодрая, знакомая до каждой ноты песня: «На взлёт!». Это «Пионерская зорька».
Завтрак — это ритуал. На столе клеёнка в мелкий цветочек, батон, нарезанный ровными ломтями, пачка масла «Крестьянское» с отпечатком мятой фольги, банка с абрикосовым вареньем, где на донышке уже собирается сироп. И главное — ароматный цикорий в гранёных стаканах с подстаканниками. Ты аккуратно размешиваешь ложечкой, звенишь о стекло. Отец, уже одетый, всасывает чай с блюдечка, потом откусывает от ломтя хлеба, намазанного тонким слоем масла. Он молча кивает в ответ на что-то мамино про «не забудь зайти в гастроном». Разговор неспешный, о простом: что в школе сегодня, кому заказать на вечер уголь для самовара у тети Шуры из 32-й квартиры.
Потом — сборы. Ты натягиваешь колючий коричневый школьный пиджак, на груди ещё пусто — октябрятской звёздочки пока нет, ты её только ждёшь. В портфель, пахнущий дерматином и яблоком от прошлогоднего завтрака, кладёшь пенал с деревянными, ещё не покрашенными карандашами и точилкой-ракеткой. За окном слышен смех и дробный топот — это во двор бегут ребята из соседнего подъезда. Ты торопишься, но не потому, что опаздываешь, а потому, что все они там, в этом общем потоке, в этом шуме, который поднимается от двора, от улицы, от города, от всей страны, кажется, будто бы она тоже только что проснулась, зевнула, потянулась и теперь начинается её огромный, общий день. И ты — маленькая, но важная часть этого движения. Ты не идёшь в школу один. Ты идешь вместе со всеми, кто сейчас выходит из похожих подъездов, застегивает похожие пальто, слышит из похожих окон одну и ту же песню по радио.
Сейчас утро — это тишина. Тишина мессенджеров и уведомлений. Это кофе навынос, который ты пьёшь один, глядя в экран. Это быстрая, эффективная тишина между сном и делами. А тогда… Тогда утро было шумным, общим, немного тесным от близости других жизней за тонкими стенами. Оно было наполнено до краёв запахами, звуками, ожиданием этого общего дня. Оно было живым.
А у тебя было ощущение, что утро тогда было «живым», а не просто началом дня?
#СССР#советское#детствовссср#жизньраньше#одиндень#воспоминания#людивместе#простаяжизнь