Телефон выскользнул из рук, когда голос сестры на другом конце провода, сдавленный от ярости, произнёс эти слова. Он упал на ковёр с глухим стуком. Я видела, как его экран ещё светится где-то у моих ног, и слышала, как этот голос, тонкий и надтреснутый, продолжает доноситься оттуда, снизу.
— Представляешь? Он просто приехал, встал в калитку и сказал: «Всё, свободны. Это теперь моё». И бумагу показывает! Мама в марте тихонько к нотариусу съездила с ним и всё переоформила. А мы тут всё лето, как проклятые…
Я не могла вдохнуть. Воздух в гостиной стал густым и тяжёлым, как сироп. За окном пылал безмятежный сентябрь, солнце золотило верхушки ещё зелёных клёнов. А внутри меня что-то оборвалось с сухим треском, похожим на ломающуюся кость.
Я нагнулась, движения были замедленными, будто под водой. Подняла телефон. Пальцы не слушались, скользили по гладкому стеклу.
— Ира, успокойся. Какую бумагу?
— Дарственную! — её голос сорвался на крик, а потом перешёл в шёпот, полный слёз. — На дядю Вову. На Владимира Петровича. Наш золотой братец. Всё официально. А мы тут крышу перестилали, огород сажали, деньги в септик вбухивали. Дуры!
Перед глазами поплыли пятна. Не наша дача, а Дача. С большой буквы. Старый бревенчатый дом под Москвой, почерневший от времени и дождей. Яблони, которые сажала ещё бабушка. Скрипучая веранда, где мы с Ирой в детстве забирались под стол во время грозы. Запах земляники из маминого сада и дыма от костра, на котором жарили картошку. Всё это теперь принадлежало ему? Дяде, который появлялся там раз в сезон с бутылкой коньяка и парой анекдотов?
— Где ты сейчас? — спросила я, и мой собственный голос показался мне чужим.
— У себя. Домой приперлась. Дима чуть с ним не подрался, еле оттащила. Катя, что будем делать?
— Ничего не будем делать. Сейчас едем к маме. Ты выезжай, встретимся у неё.
Я положила трубку, прислонилась лбом к холодному стеклу балконной двери. За стеклом мир продолжал жить своей жизнью. Глупой, беспечной, не знающей о том, что семейная история только что переписалась чужой рукой.
Мы с Ирой вломились в мамину квартиру без стука. Дверь была не заперта. Она сидела в своём потёртом вольтеровском кресле у окна, маленькая, ссутулившаяся, и вязала что-то бесконечное и серое. Увидев нас, она задрожала, и клубок выкатился у неё из рук, покатившись по полу к моим ногам.
— Мама! — голос Иры был хриплым от сдержанных рыданий. Она швырнула на мамины колени распечатку, которую Дима, её муж, успел скачать из Росреестра. — Это правда? Ты подарила дачу Володе?
Мама не посмотрела на бумагу. Она подняла на нас глаза, полные такого животного, беспомощного страха, что мне стало плохо. Она кивнула. Почти не сильно.
— Он уговорил, — шёпотом. Губы у неё побелели. — Сказал… Сказал, что вы, девочки, не потянете. Что будете ссориться из-за неё после… после меня. А он сохранит. Для семьи. Чтобы родовое место не ушло чужим.
— Для какой семьи? — я слышала, как у меня срывается голос, но не могла остановиться. — Для своей? У него своя семья в Испании! У него там виллы! А мы… Мы каждые выходные туда мотались! Мы ремонтировали, сажали, красили! Мы деньги туда вкладывали! Ты же знаешь!
— Он обещал помочь, — простонала мама, закрывая лицо руками. — Он сказал, что возьмёт все заботы на себя. Что я буду только отдыхать там. А вы… вы далеко, у вас дети, работа…
В её оправданиях не было логики. Была лишь старческая, жалкая трусость и какая-то наивная, детская вера потому что «мужского слова». Она предала нас не из расчёта. Из слабости. От этого было не легче. От этого хотелось развернуться и уйти, хлопнув дверью.
В этот момент в квартире позвонили. Резко, настойчиво. Ира, не отрывая взгляда от мамы, подошла к двери, посмотрела в глазок и распахнула её настежь.
На пороге стоял дядя Володя. В дорогой, по-осеннему лёгкой куртке, с новым iPhone в руке. Он вошёл, как хозяин, не спросив разрешения, и окинул нас с Ирой насмешливым взглядом.
— А, коллектив в сборе. Ну что, Леночка, проинформировала дочек? — он потрепал маму по плечу, жест был фамильярный и властный.
Мама съёжилась ещё больше, будто пытаясь провалиться в кресло.
— Володя…
— Всё правильно, — он перевёл взгляд на нас. Дача, это актив. Серьёзный актив. Её нужно не в грядках ковыряться, а развивать. Я уже план составил — два гостевых финских домика, зона для кемпинга. Место шикарное. А вы бы её дорешмонтировали до состояния сарая.
— Ты её украл, — сказала я. Тише, чем хотела. Он медленно повернул ко мне голову.
— Повтори?
— Ты воспользовался тем, что мама тебе верит. Ты не вложил ни рубля, ни минуты. Ты только обещал. А теперь пришёл собирать то, что вырастили и построили мы.
Он усмехнулся. Широко, демонстративно.
— Катенька, не упрощай. Никто никого не грабил. Ваша мама — взрослая, дееспособная тётя. Сама приняла решение. Сама подписала бумаги. Закон есть закон. Если не верите — идите в суд, оспаривайте. давай доказать, что я её заставил.
Он подошёл к маме, наклонился.
— Лена, я тебя не заставлял? Ты сама решила, что так будет лучше для всех?
Мама, не глядя на нас, кивнула. Быстро-быстро, как заводная игрушка. Этот кивок был страшнее любой дарственной. Это было её молчаливое согласие на грабёж. Её соучастие.
Мы ушли от неё, не попрощавшись. В лифте Ира билась в тихой истерике, беззвучно трясясь и вытирая ладонью бесконечные слёзы.
— Всё, — шептала она. — Всё кончено. Я её больше не мать.
Я молчала. Во мне кипела не ярость, а какое-то ледяное, безразличное опустошение.
История этой дачи была историей не нашей семьи, а именно мамы. Она купила её на свои, вкалывая в двух сменах в проектном институте, после того как отец ушёл к другой. Это была её крепость, её доказательство самой себе, что она справится. Для нас с Ирой это был просто большой летний дом, где пахнет свободой и пирогами. Мы выросли. У нас появились свои семьи, дети, проблемы. Дача постепенно превращалась из места отдыха в обузу. Крыша текла, сгнивали нижние венцы сруба, колодец заиливался.
Три года назад мама сломала шейку бедра. После больницы она собрала нас на этой самой кухне.
— Девочки, я не потяну. Дачу надо продавать.
Мы с Ирой перепугались тогда. Продать дачу казалось равносильно тому, чтобы стереть часть собственного детства, предать мамину память. Мы стали её уговаривать.
— Мы всё возьмём на себя! — клятвенно говорила я. — Составим график. Я буду в субботу, Ира — в воскресенье.
— Мам, мы не можем это просто так отдать! — плакала Ира. — Ты столько в неё вложила!
Мама смотрела на нас усталыми, мутными глазами.
— А кто вложит силы? Мне уже не поднять.
— Мы поднимем! Вместе!
Тогда, за тем столом, она и дала то самое обещание.
— Ладно. Смотрите только, чтобы не пропала совсем. А после меня… она будет ваша. Поровну. Чтобы не ссорились, голубки.
Мы поверили. Мы начали нашу вахту. Каждую субботу моя семья, я, муж Сергей и дети, ехали семьдесят километров из Москвы. Сергей с Димой, Иркиным мужем, ремонтировали дом. Дети пололи грядки. Мы вкладывали деньги в материалы, в инструменты, в найм трактора для расчистки территории. Дядя Володя заезжал иногда, осматривал наши труды с видом знатока и говорил: «Молодцы, родные. Бережёте мамино достояние». Мы думали, он искренен.
Первый звонок прозвенел прошлой весной. Мама позвонила мне вечером.
— Катя, Володя говорит, надо баню новую строить. Старая совсем развалилась. Он подрядчиков нашёл, хороших, по блату.
— Мам, у нас бюджет на этот год расписан, — осторожно сказала я. — Крышу только закончили. Может, в следующем?
— Он говорит, сейчас материалы дешевле. И для дачи — сразу статус поднимем. Ты же не хочешь, чтобы она загибалась?
В её голосе была та самая виноватая настойчивость, которой она всегда добивалась своего. Мы с Ирой скинулись. Баню строили «его» люди. Смета была завышена в полтора раза, но дядя Володя отмахивался: «Вы в строительстве не шарите, я вам лучших специалистов привёл». Баня получилась большая, с панорамными окнами. Первыми в ней попарились он и его друзья.
Летом он привёл нового человека — Артёма. Сурового, молчаливого мужика в спортивном костюме.
— Это сторож будет, — объявил дядя Володя. — Чтобы когда вас нет, порядок был. Жить будет в бане. Платить ему будем пополам с мамой.
— Зачем нам сторож? — возмутилась Ира. — Мы же сами всё охраняем!
— Вы по выходным, а воры, в будни,, непоколебимо парировал он. — Я не могу спокойно спать, знай, что мамино добро без присмотра.
Артём оказался бывшим охранником из его фирмы. Он большую часть времени спал, а по вечерам в бане собиралась его компания. Мы жаловались маме. Она отмалчивалась или говорила: «Володя лучше знает». Постепенно дача переставала быть нашим общим делом. Она превращалась в поле битвы, где мы отстаивали своё право просто быть там, а дядя Володя выстраивал периметр своего влияния. Теперь я понимала — он готовил почву. Он вытеснял нас, чтобы потом предъявить права на пустующее, как ему казалось, место.
И вот — результат. Мы оказались за бортом. В собственной семейной истории.
Неделю мы с Ирой не общались. Не с мамой — друг с другом. Обида была слишком всепоглощающей. Потом она сама пришла ко мне, села на кухонный стул и сказала:
— Я подала на разрыв брака с Димой.
Я ахнула.
— При чём тут Дима?
— При том, что он говорит — надо судиться. Тратить последние деньги, время, нервы. А я не могу. Я не хочу больше ничего делить. Ни дачу, ни жизнь с человеком, который видит только битву. Я устала.
Её слова стали для меня холодным душем. Она сдалась. Не перед дядей Володей. Перед самой этой системой — доказывай, борись, выгрызай своё. И в её капитуляции была своя страшная сила.
Мы перестали ездить к маме. Совсем. Она звонила — мы не брали трубку. Потом стали брать, но разговоры сводились к сухим фразам: «Здравствуй, мама. У нас всё нормально. До свидания». Мы не ругались. Мы просто выключили её из своей жизни. Постепенно, без сцен. Это было страшнее любой ссоры.
А потом позвонил он. Дядя Володя. Его голос в трубке был не прежним, барственным, а озабоченным, почти паническим.
— Катя, слушай, тут проблемы.
Я молчала.
— С этой дачей. Этот сторож, Артём, оказался рецидивистом. Он там не один жил, всю баню общаком заселил. Соседи в полицию нажаловались. Штрафы, протоколы. И главное — выяснилось, что пол участка в водоохранной зоне. Никакого строительства. Никаких гостевых домиков.
Он сделал паузу, ожидая моей реакции. Я не реагировала.
— Короче, актив оказался с обременением. Я думал… может, вы с Ирой хотите обратно? Я бы вам уступил. За ту сумму, что вы в ремонт вложили. Чисто символически.
Я рассмеялась. Не специально. Просто вырвалось.
— Володя, ты слышишь себя? Ты провернул аферу, втянул в неё старую женщину, а теперь, когда оказалось, что ты купил не золотую жилу, а судебную проблему, ты хочешь сбагрить её обратно? Нет. Разгребай сам. Хозяин.
Я положила трубку. Руки не дрожали. В груди было пусто и спокойно.
Мы с Ирой и нашими детьми нашли другую дачу. Не свою. Снимаем у добродушной старушки в соседней деревне. Дом старый, покосившийся. Яблонь нет. Зато есть тишина. И нет там призраков.
Перед Новым годом мама сама приехала ко мне. Она стояла на пороге, жалкая и сморщенная в старом пальто, с папкой в руках.
— Впустишь? — спросила она.
Я впустила. Она прошла в комнату, села на краешек дивана, не снимая пальто.
— Я всё переписала, — сказала она, кладя папку на стол. — Квартиру, сберкнижку. На вас с Ирой. Поровну. У нотариуса была. Володе — ничего.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было прежнего страха. Была усталая, горькая решимость.
— Мне не нужно, — сказала я.
— Мне нужно, — упрямо ответила она. — Чтобы вы знали.
Я подошла к окну, отвернулась от неё. Смотрела, как падает первый снег, крупный, неспешный, заметая грязный асфальт двора.
— Мы с Ирой снимаем дом в деревне. Приезжай как-нибудь. Если хочешь.
За моей спиной наступила тишина. Потом я услышала, как она тихо плачет. Не всхлипывая. Просто тихо.
Я не обернулась. Не пошла её утешать. Я стояла у окна и смотрела, как снег укрывает землю, пряча под белым покровом и прошлое лето, и ту старую дачу, и ту маму, которой больше не было. А та, что сидела сейчас у меня за спиной, была другой. Чужой и близкой одновременно. Как этот снег за окном — холодный, чистый и безмолвный.
— Хочешь чаю? — спросила я, всё ещё глядя в окно.
— Хочу, — выдохнула тихо.
И я пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Не потому что простила. А потому что чайник нужно было поставить. Жизнь, как оказалось, состояла именно из таких простых, негероических действий. И, возможно, в этом и был главный итог всей этой истории. Мы не победили. Мы просто научились жить дальше. Без дачи. Без прежней веры. Но — дальше.