Баронесса Суббота – мечта ценителей загробного шика! Смерть в ее присутствии кажется игривым приглашением на танец, и даже кладбище принимается отбивать чечетку. Ее атрибуты: ром, дым сигар, шелк фиолетового цвета и смех, от которого по всему телу пробегают мурашки, напоминающие нежные поцелуи привидений.
Своим существованием эта женщина доказывает, что смерть — вовсе не конец, а только повод надеть цилиндр, надраться вдрызг и выкинуть непристойную шутку. Кроме того, надо же кому-то присматривать за тем, чтобы людишки не задерживались на этом свете дольше положенного.
Этот случай произошел в Новом Орлеане. Баронесса Суббота кокетливо поправила высокую шляпу из шелка, которая чудом удерживалась на копне угольно-черных кудрей, и пустила в душный воздух не менее удушливое облако дыма от крепчайшей сигариллы. На женщине не было надето ничего лишнего – лишь мужской фрак на нагое тело, который был расшит серебряными черепами, а также ниточка жемчуга. Белизна последнего соперничала с ее ослепительным оскалом.
Баронесса не шла – она плыла в гуще толпы на кладбище Святого Людовика, и шаги ее высоких каблучков отзывались в земле глухим рокотаньем, будто сама смерть переживала легкое возбуждение.
– С дороги, мешки с костями, – промурчала она голосом, в котором соединились скрежет щебня и сладость выдержанного гаитянского рома.
Баронесса остановилась у склепа, у которого ее ждал «клиент» – молодой антрополог Этьен, неосторожно призвавший ее ради научной справки. Бедняга дрожал, но когда Баронесса наклонилась к нему, обдав ароматом перца, табака и старого кладбища, его дрожь сменила вектор.
– Ты хотел знать секреты загробного мира, милый? – Она провела длинным ногтем по его щеке, оставляя след, светящийся в темноте. – Но здесь не читают лекций. Здесь сдают практические экзамены.
Она достала из кармана фляжку с настоянным на жгучем перце ромом и приложилась к ней, не сводя с него своих глаз-пустот, в которых плясали искры адского пламени. Капля напитка скатилась по ее подбородку и исчезла в глубоком вырезе фрака. Антрополог сглотнул.
– Говорят... – заикнулся Этьен, – что вы берете плату... вещами, которые приносят удовольствие.
Баронесса громко расхохоталась, и пара ближайших надгробий дали трещину от этого звука.
– О, ты чертовски прав, сладкий. Смерть – это единственное, что нельзя переделать, а все остальное нужно пробовать на вкус, пока зубы не выпали.
Она притянула Этьена к себе за галстук, сокращая дистанцию до опасного минимума. Ее ледяное дыхание внезапно стало обжигающим.
– Расскажи мне, – прошептала она прямо в его губы, – ты когда-нибудь танцевал с покойницей так, чтобы у тебя искры из глаз посыпались, а не из кадила?
Она щелкнула пальцами, и из земли выросли три скелета-музыканта, ударив по струнам неистовое джазовое танго. Баронесса подхватила онемевшего ученого, и они закружились в дикой пляске. Ее фрак распахивался, обнажая татуировки в виде костей, которые казались более живыми, чем кожа любого смертного.
– Глубже шаг, не наступай на мои копыта! – смеялась она, прижимая его к себе так плотно, что он чувствовал холод ее металлических украшений и жар ее необузданной воли.
Когда музыка стихла, антрополог лежал на траве, задыхаясь, с растрепанными волосами и абсолютно пустой головой. Баронесса Суббота стояла над ним, поправляя высокую шляпу.
– Ты был... неплох для живого, – она подмигнула ему и выпустила последнее колечко дыма. – Зайди в следующую субботу. У меня есть пара историй, от которых даже мертвые покраснеют.
И, рассыпавшись в прах и лепестки черных роз, Баронесса исчезла, оставив после себя лишь густой запах рома и смутное ощущение, что он только что подписал контракт, условия которого не до конца понимал.
Этьен приподнялся на локтях. В воздухе все еще вибрировал низкий смех Баронессы, а в кармане пиджака что-то подозрительно припекало.
Он выудил оттуда маленькую костяную фигурку, подозрительно напоминавшую его самого, только в весьма двусмысленной позе. Фигурка была теплой и пахла ванилью с порохом.
– Это только аванс, mon cher, – раздался голос прямо над его ухом, хотя рядом никого не было. Только старая ворона на ветке кедра чистила перья, глядя на него с явным осуждением.
Этьен побрел к выходу с кладбища, но ноги сами несли его не к уютному отелю, а в самый злачный квартал, где неоновые вывески мигали в такт его бешеному пульсу. Он чувствовал себя так, будто в его венах вместо крови теперь пульсировал тот самый перченый ром.
У входа в бар «Черная Скрипка» он снова увидел ее. Она сидела на капоте ржавого «Кадиллака», закинув ногу на ногу так высоко, что граница между жизнью и смертью окончательно стерлась в глазах Этьена. На ней уже не было фрака – только корсет из черной змеиной кожи, который стягивал ее стан так туго, что казалось, ее ребра вот-вот начнут играть мелодию.
– Преследуешь меня? – лениво спросила она, выдувая дым в форме маленького гробика. – Или пришел вернуть должок за танец?
– Я... я хотел спросить о ритуале перехода, – выдавил Этьен, глядя на то, как лунный свет играет на ее ключицах.
Баронесса соскочила с машины, и ее каблуки выбили искры из асфальта. Она подошла к нему вплотную, так что кончик ее шляпы коснулся его лба.
– Переход – это не просто шаг за черту, глупый мальчик. Это момент, когда ты отдаешь все, чего боишься, и получаешь все, о чем не смел просить.
Она взяла его руку и приложила к своей груди. Этьен ожидал почувствовать холод склепа, но под ладонью была раскаленная кожа, а сердце Баронессы билось ритмично и мощно, как барабаны в глубоких джунглях.
– Слышишь? – прошептала она, наклонившись к самому его рту. – Это не смерть. Это аппетит. И сегодня я очень голодна.
Она достала из декольте сигару, зажгла ее щелчком пальцев и, затянувшись, медленно выдохнула дым прямо в губы Этьену. Он почувствовал, как мир вокруг подернулся дымкой, а его страх окончательно сменился чем-то темным, вязким и нестерпимо приятным.
– Пойдем, – она схватила его за ворот рубашки, волоча за собой в тени переулка. – Я покажу тебе, почему суббота – самый длинный день недели. И если ты выживешь до рассвета, я, так и быть, позволю тебе называть меня «Мадам». Но только когда мы будем одни... среди твоих предков.
В ту ночь кладбищенские сторожа клялись, что слышали из заброшенного склепа не только звон бутылок и хохот, но и такие стоны, от которых даже самые древние зомби решили на всякий случай закопаться поглубже, чтобы не мешать чужому счастью.
А Этьен на следующее утро проснулся в своей постели, обнаружив на шее засос в форме черепа и полную уверенность в том, что его научная диссертация теперь будет иметь крайне... специфический уклон.
Спустя неделю Этьен выглядел как человек, который познал смысл бытия и теперь находит его слегка утомительным. Его коллеги по университету шептались, что он либо подсел на запрещенные вещества, либо влюбился в привидение. На самом деле все было гораздо хуже: он ждал субботы.
Когда солнце наконец утонуло в болотах Луизианы, окрасив небо в цвет перезрелой сливы, Этьен уже стоял у ворот Святого Людовика. В руках он сжимал сверток с подношением: бутылку коллекционного джина и коробку самых дорогих сигар, обернутых в фиолетовый шелк.
– Опаздываешь, смертный, – раздался вкрадчивый голос из густой тени векового дуба.
Баронесса Суббота сидела на ветке, свесив длинные ноги в чулках в крупную сетку, которые казались сплетенными из паутины. Сегодня на ней не было даже корсета – лишь мужская белая рубашка, расстегнутая до самого пояса, и тяжелое ожерелье из костяшек домино. Она спрыгнула вниз, приземлившись бесшумно, как кошка, и тут же отобрала у него джин.
– Хороший выбор, – она зубами вытащила пробку и сделала внушительный глоток, после чего выдохнула ледяным холодом прямо в шею Этьену. – Знаешь, мои братья и кузены Геде в ярости. Они говорят, что я слишком много времени трачу на живое мясо.
– И что ты им ответила? – прошептал Этьен, чувствуя, как ее прохладные пальцы скользят по его ремню.
– Я ответила, что у живого мяса есть одно неоспоримое преимущество перед костями, – она ослепительно улыбнулась, и ее зрачки расширились, затапливая радужку чернотой. – Оно умеет краснеть, когда я делаю... вот так.
Она резко прижала его спиной к холодному мрамору надгробия какого-то судьи и накрыла его губы своими. В этом поцелуе был вкус кладбищенской земли, жгучего перца и вечности. Этьен почувствовал, как земля под ногами начинает размягчаться, словно приглашая их спуститься чуть ниже, в тесные, но уютные апартаменты, где никто не посмеет их побеспокоить.
– Ты готов увидеть мою настоящую спальню? – промурлыкала Баронесса, расстегивая верхнюю пуговицу на его рубашке. – Там нет зеркал, зато отличная звукоизоляция. Мертвые умеют хранить секреты, особенно если им налить.
Она взмахнула рукой, и реальность вокруг них начала плавиться, превращаясь в призрачный бальный зал, где вместо люстр сияли блуждающие огни, а вместо паркета был расстелен густой туман.
– Помни, Этьен, – шепнула она, увлекая его в глубину этого марева, – завтра утром ты можешь проснуться с седыми висками и пустой памятью. Но этой ночью ты будешь королем подземелья. Главное – не переставай дышать, даже если я забуду, как это делается.
В ту ночь над Новым Орлеаном бушевала странная гроза: молнии были фиолетовыми, а гром напоминал раскатистый женский смех. А на утро у входа на кладбище нашли лишь пустую бутылку из-под джина и академическую шляпу Этьена, внутри которой лежал один-единственный цветок черной орхидеи, пахнущий мужским одеколоном и очень, очень старым ромом.
Этьен больше не писал диссертаций. Говорят, его видели в одном из баров Французского квартала – он сидел в тени с невероятно красивой, высокой женщиной в цилиндре и что-то увлеченно нашептывал ей на ухо, пока она лениво пересчитывала его ребра своими длинными, темными пальцами.
Жизнь коротка, но Суббота – это состояние души. И Баронесса не любит ждать.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь на наш канал, друзья! Новые рассказы на Дзен каждый день!