“Прошу проверить: у островка с мылом третий день подряд очередь. Покупатели уходят с цветными свёртками. Сотрудники соседних бутиков нервничают. Конфликтов пока нет.”
Записка была без подписи, но я и так понимал, кто её написал. У нас в торговом комплексе любые “нестандартные явления” фиксируют с той же серьёзностью, что протечки в туалете: вдруг это заразно.
Островок №17 появился тихо, без шаров и громкой музыки. Просто однажды утром на первом этаже, рядом с колонной и стойкой с кофе “на вынос”, встал маленький квадрат два на два — и на нём расположилась женщина лет семидесяти.
Звали её Зинаида Павловна. Сухонькая, подвижная, с лицом, на котором будто навсегда застыла аккуратная вежливость. Из тех, кому ты автоматически уступаешь место, даже если сам устал.
На столешнице у неё лежали… счёты. Настоящие, деревянные, с костяшками. Ценники — на вырезанных из тетрадки листках, карандашом: неровно, без дизайнерских “шрифтов” и обязательных “-99”.
Соседи по этажу сразу включили режим насмешек.
— Это что, ярмарка выходного дня? — фыркнула владелица косметического отдела, Юля.
— Ага. Сейчас ещё “соленья домашние” принесёт, — поддержала её Ирина из ювелирки, в костюме, который стоил как половина этого островка.
Они смеялись не зло — привычно. Когда ты давно в торговле, ты начинаешь считать, что всё видишь насквозь: кто выдержит аренду, кто “сольётся” через месяц, кто не понимает правил игры.
Потом они подошли ближе — и перестали смеяться.
Потому что на бумажках значилось:
“Мыло ‘Для храбрости’ — 12 000”
“Мыло ‘Для лёгкого сердца’ — 15 000”
“Мыло ‘Для спокойного сна’ — 14 500”
А рядом отдельная табличка, уже на деревянной дощечке, мелом:
“Новинка! ‘Для успешности’ — 22 000 / 50 г”
— Она что, шутит? — шепнула Юля так, будто рядом стояли камеры и могли её записать.
— Это не шутка. Это диагноз, — сказала Ирина и усмехнулась, но у неё дрогнули губы: цифры были слишком наглые.
Зинаида Павловна сидела спокойно, будто не замечала, что вокруг неё строят прогнозы на провал. Улыбалась каждому проходящему, предлагала маленький пробник — и пробники эти были подозрительно крупные. Не “крошка на один раз”, а нормальный кусок, которым можно неделю мыть руки и ещё соседке дать.
Первую неделю у неё не купили ничего. Люди брали пробники, благодарили, уходили. Счёты молчали. Соседние “акулы” удовлетворённо поглядывали: ну вот, всё как обычно.
А потом случилась первая покупка.
Я заметил её случайно: стоял у стойки кофе, ждал свой американо, и увидел, как к островку подошла девушка — молодая, уставшая, в форме продавца. Она держала в руках смятые купюры, будто боялась, что они сейчас исчезнут.
— Я… можно вот это… — она указала на свёрток.
— Конечно, доченька, — сказала Зинаида Павловна и аккуратно провела костяшками по счётам: пятнадцать тысяч.
Девушка взяла два простеньких кусочка в бумаге, прижала к груди и вдруг… улыбнулась так, будто ей подарили не мыло, а шанс.
Соседи, конечно, всё видели. Продавцы выглядывали из-за витрин, как дети из-за занавесок на утреннике. И если бы у нас в ТК существовал спорт “считать чужие деньги глазами”, местные руководители стали бы чемпионами.
В тот же день случилось продолжение — ещё интереснее.
В бутик нижнего белья к Алле Сергеевне подошла её продавец Катя. В руках — телефон, на лице — паника.
— Алла Сергеевна… можно аванс? Срочно.
— Ты чего? — Алла Сергеевна прищурилась. — Заболел кто?
— Нет… я… мыло хочу купить.
Слова “мыло хочу купить” в торговом центре звучат примерно как “хочу купить воздух”. Алла Сергеевна даже не сразу поняла.
— Катя, ты серьёзно? Сколько?
— Пятнадцать… я отработаю, честно. В выходные, без вопросов.
Алла Сергеевна молча посмотрела на неё, как на человека, который решил отдать зарплату за снег в декабре.
— Ты зачем?
Катя заговорила быстро — будто боялась, что её перебьют и разрушат эту странную уверенность:
— Я пробник взяла. “Для храбрости”. И… вы не поверите… я в воскресенье пошла и записалась на курс, о котором год мечтала. А ещё… — она запнулась, но не остановилась, — я сама подошла к человеку, с которым всегда хотела поговорить. И поговорила. И ничего страшного не случилось. Я как будто… перестала ждать, что меня сейчас унизят.
Алла Сергеевна слушала и чувствовала раздражение — на Зинаиду Павловну, на Катю, на то, что мир вдруг стал вести себя нелогично.
Но деньги дала.
Катя убежала, пересчитывая купюры на ходу, как счастливый ребёнок конфеты.
Через два дня у островка №17 появилась очередь. Маленькая, человек десять. И никто не уходил с одним свёртком. Брали два, три, иногда четыре — как будто собирали аптечку, но не для тела.
И вот тогда в фуд-корте, на втором этаже, состоялось собрание “трезвых взрослых людей”.
Туда пришли трое:
Юля (косметика),
Алла Сергеевна (бельё),
Марина (матрасы).
Они выбрали столик подальше от людей и говорили тихо, но с тем самым напряжением, когда человек пытается убедить себя, что он прав.
— Я видела, как у неё… — Юля поморщилась, как будто имя у бабушки было кислым, — закупался сам управляющий ТК.
— Аркадий? — Алла Сергеевна вскинула брови. — Тот самый, который скидку на мой товар выбивает так, будто я ему должна?
— Он. И не один раз.
— Да потому что всем её жалко, — отрезала Марина. — Пенсионерка, сидит. Люди у нас такие: совесть просыпается, вот и всё.
— Или потому что это секта, — сказала Юля. — И она их там… как-то… обрабатывает.
Пауза.
Трое взрослых женщин, которые умеют продавать, торговаться, выживать, внезапно почувствовали себя беспомощными перед островком два на два.
— Короче, — решила Юля. — Надо проверить. Чтобы потом всем спокойно сказать: ерунда. Я взяла пробник. На троих.
— Как называется? — спросила Марина и сразу же поймала себя на любопытстве.
— “Очищающее”.
— Очищающее чего?
— Не написано.
Они поделили пробник. Договорились: неделя — и снова встреча.
Алла Сергеевна ушла последней. И уже на лестнице буркнула:
— Я заранее говорю: у меня кожа чувствительная. Если я начну чесаться — всё. Выносим её отсюда.
Через день всё поплыло
Первой “поехала” Юля. На утренней планёрке, где обычно звучали фразы “план не выполнен” и “премии не будет”, она вдруг сказала:
— С сегодняшнего дня снимаю норму продаж на десять процентов. Я понимаю, что мы упирались в потолок. И перестаю штрафовать за “минус два процента”.
Продавцы смотрели на неё, как на человека, который перепутал таблетки.
После обеда она подошла к кассирше и сказала:
— Лена, возьми два отгула. Оплачиваемых. Иди на своё мероприятие. И не оправдывайся.
Лена аж покраснела — она полгода просила, ей всегда отказывали.
У Марины в “матрасах” изменения были ещё страшнее: она объявила, что оформляет продавцов официально и отменяет часть штрафов “за внешний вид”.
— Мы же не в армии, — сказала она, и у некоторых сотрудников реально дрогнули глаза.
Только в бутике Аллы Сергеевны всё осталось прежним. Она ходила, злая, чесала предплечье и сообщала всем, кто не успевал убежать:
— Ерунда. Пустышка. У меня аллергия. Я же говорила.
Через неделю они снова встретились.
Алла Сергеевна пришла первой и сразу начала:
— Ну что, разоблачители? Давайте уже заканчивать. Вы же видите — чушь это всё. Я вся чешусь!
Марина посмотрела на неё внимательно, долго. И сказала тихо, без насмешки:
— Алл… оно, кажется, не кожу очищает.
— А что тогда?! — Алла Сергеевна почти повысила голос.
— Тебя, — просто сказала Юля.
И от этих двух слов у Аллы Сергеевны внутри как будто что-то зазвенело. Она хотела отмахнуться, но слова застряли.
Марина продолжила, подбирая фразы, как человек, который впервые говорит не “в бизнесе так принято”, а правду:
— Я вчера мыла руки и вдруг поймала себя на мысли, что я годами всех вокруг держала в кулаке. Мне казалось: иначе меня съедят. И знаешь… я поняла, сколько я сама грязи носила. В голове. В словах. В том, как я смотрела на людей, будто они расходники.
Юля кивнула:
— Я тоже… вспомнила, как на зарплатах экономила. Как обещала “в следующий раз” и не давала. И мне стало мерзко не от мыла. От себя. И я, видимо, впервые за долгое время… захотела исправить, а не оправдать.
Алла Сергеевна вскочила:
— Вы что несёте? Вам мозги промыли!
Юля спокойно посмотрела на неё:
— Не промыли. Отмыли. Разница есть.
Сказать такое — это надо иметь железные нервы. Или… признать, что ты сама давно устала быть колючей.
Юля достала из сумки маленький яркий свёрток, перевязанный лентой.
— Мы тебе взяли кусочек. Не спорь. В подарок.
— В подарок? — Алла Сергеевна растерялась. В торговом центре подарки были редкостью. Здесь даже на дни рождения скидывались так, будто сдавали налог.
— Да. Нам будет приятно. Правда.
Алла Сергеевна упрямо сжала губы:
— Я не просила.
— Вот поэтому и в подарок, — сказала Марина и улыбнулась так, как не улыбалась последние годы.
Алла Сергеевна взяла свёрток и ушла, делая вид, что ей всё равно. Но дома она долго не могла его открыть. Держала в руках, вертела, как вещь опасную.
А потом всё-таки намылила руки — быстро, без церемоний. Сполоснула. Вытерла полотенцем.
И через пять минут у неё внезапно поднялся стыд такой силы, будто кто-то включил свет в комнате, где годами было темно.
Она схватила телефон и набрала номер Кати — той самой продавщицы, которая просила аванс на мыло.
— Катя… извини, что поздно. Ты завтра и послезавтра не выходи. Отдыхай.
— Алла Сергеевна… а кто будет работать?
— Я. Я сама выйду. Не переживай.
На том конце повисла пауза.
— Спасибо… — сказала Катя тихо и вдруг добавила, почти смело: — Я… я хотела увольняться.
— Увольняться? — у Аллы Сергеевны внутри всё сжалось.
— Да. Мне было страшно. А теперь… — Катя выдохнула, — теперь я думаю, что, может, не всё потеряно.
Алла Сергеевна положила трубку и сидела в тишине. Не как победитель. Как человек, которому впервые за много лет захотелось не давить, а держать.
На следующий день она действительно вышла в свой бутик — сама. Села на стул за кассой, как обычная продавщица, и впервые посмотрела на людей без привычного “сколько ты мне принесёшь”.
А вечером снова пришла на первый этаж.
Островок №17 светился гирляндой. Зинаида Павловна аккуратно завязывала ленты на свёртках.
— Можно… — Алла Сергеевна запнулась, как школьница, — можно мне… “Очищающее”. Уже не пробник.
— Конечно, доченька, — спокойно сказала Зинаида Павловна. — Только помни: мыло — это не волшебство. Это напоминание. Остальное — твои руки.
Алла Сергеевна кивнула, будто поняла.
И тут Зинаида Павловна добавила как бы между делом:
— Я в следующем месяце съезжаю.
— Как… съезжаете? — Алла Сергеевна сама не ожидала, что в голосе будет тревога.
— Мало мне тут места. Хочу помещение. Людей много стало. Пора шире.
Алла Сергеевна ушла домой с пакетом и странным чувством, будто ей впервые за долгие годы не хочется, чтобы кто-то исчезал.
Потому что иногда в торговом центре важнее всего не выручка.
А то, что у людей вдруг появляется привычка не жрать друг друга.