После катастрофической первой репетиции Анна решила действовать. Слова Дмитрия о «нецелесообразности траты времени» висели над ней дамокловым мечом. Она знала, что он, со своими связями, вполне мог добиться замены партнёра. И это означало бы не просто поражение в их маленькой войне, а официальное признание её непрофпригодности на уровне ансамбля. Этого она допустить не могла.
Поэтому она начала заниматься с удвоенной, нет, с удесятерённой силой. В её расписании появились «окна» — свободные часы между обязательными лекциями, которые все обычно тратили на отдых, кофе или прогулки. Анна же отпрашивалась у вахтёра в пустые репетиционные классы и играла. Она играла свою партию из сонаты Шопена до тех пор, пока пальцы не начинали ныть, а в голове не отпечатывалась каждая нота, каждая динамическая оттенка. Она играла её в разных темпах, с разной фразировкой, пытаясь найти тот самый идеал, который удовлетворил бы и её душу, и, возможно, холодный слух Дмитрия Волконского.
Однажды, ближе к вечеру, после очередной такой марафонской сессии, она задержалась, чтобы отнести ключ от класса №5, который находился в самом конце длинного, слабо освещённого коридора на третьем этаже. Это были «старые» классы, с особым, древесным запахом и роялями, помнящими, кажется, ещё довоенную эпоху. Подходя к двери своего класса, она услышала музыку. Она доносилась из-за двери класса №7 — того самого, где у них была первая репетиция.
Аня остановилась. Это был рояль. Играл кто-то один. И играл… невероятно. Но не так, как она ожидала. Это не были виртуозные пассажи Листа или Рахманинова, не демонстрация техники, от которой захватывает дух. Это была простая, печальная, безыскусная мелодия. Что-то вроде импровизации или забытого романса. Звук был тихим, приглушённым, будто играющий не хотел, чтобы его слышали. Но в этой тишине и простоте была такая глубокая, щемящая тоска, что у Анны замерло сердце.
Она знала, что подслушивать нехорошо. Но ноги будто приросли к паркету. Мелодия лилась, как тихий плач, как разговор с самим собой на языке, понятном только тому, кто говорит. Она была полна такой уязвимости, такого неприкрытого чувства, что это никак не вязалось с образом Дмитрия Волконского — холодного, самоуверенного, сделанного из мрамора и стали.
Музыка оборвалась на полуслове. Послышался тяжёлый вздох, затем звук откидывающейся крышки рояля. Аня опомнилась и хотела было тихо уйти, но в этот момент из дальнего конца коридора раздались чёткие, уверенные шаги. Она инстинктивно отпрянула в тень арочного проёма, ведущего в тупик с окном.
Из-за угла вышел маэстро Петров. Он был один, его осанка, как всегда, была безупречной, а лицо — непроницаемым. Он прошёл мимо её укрытия, не заметив её, и без стука открыл дверь в класс №7.
Аня замерла. Бежать сейчас было бы слишком шумно. Она осталась на месте, прижавшись спиной к холодной стене, и невольно стала свидетельницей разговора, доносившегося из приоткрытой двери.
Первые мгновения царила тишина. Потом раздался голос маэстро Петрова — ровный, безэмоциональный, как на лекции.
— Я слышал. Опять это бесцельное бренчание вместо работы над программой. Конкурс через полгода, Дмитрий. Не время для сентиментов.
Ответа не последовало. Слышно было только, как кто-то встал со стула.
— Я работаю, — наконец ответил голос Дмитрия. Тот же баритон, но без привычной самоуверенности, приглушённый, почти глухой. — Просто разминался.
— Разминаются гаммами и этюдами, — парировал отец. Его тон был не резким, а констатирующим, что было в разы хуже. — А не этими… самодельными вздохами. У тебя есть дар. Обязанность. Перед именем, перед Академией. Ты должен быть лучшим. Всегда. Не для того я вкладывал в тебя все эти годы, чтобы ты тратил время на грусть.
— Вы вкладывали в «будущее русской фортепианной школы», — прозвучал ответ, и в голосе Дмитрия впервые прорвалась едва уловимая, но острая как лезвие горечь. — Не в меня.
— Это одно и то же, — безапелляционно заявил маэстро Петров. — Не отделяй себя от своего дара. Это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Кстати, о твоём новом ансамбле. Марья Ивановна доложила, что ты приходил с жалобами.
Аня в тени затаила дыхание.
— Она не тянет, — сказал Дмитрий, и в его тоне снова появилась знакомая Анне снисходительность. Но теперь, зная, что стояло за этой маской, она слышала в нём что-то другое — усталость, может быть. — У неё проблемы с ритмом, она не слышит партнёра. Это пустая трата времени.
— А я считаю — нет, — ответил отец. И в его голосе прозвучала сталь. — У неё есть то, чего нет у тебя. И отсутствует то, что есть у тебя в избытке. Вы будете полезны друг другу. Это моё решение. И твоя задача — не ныть, а сделать так, чтобы этот дуэт зазвучал. Понятно?
Пауза стала такой густой, что её, казалось, можно было потрогать.
— Понятно, — наконец произнёс Дмитрий. Слово прозвучало как приговор самому себе.
— Отлично. Завтра у меня приёмные часы. Придёшь в четыре, разберём Второй концерт. Без опозданий.
Послышались шаги. Маэстро Петров вышел из класса, так же уверенно и прямо, как и вошёл, и зашагал обратно по коридору. Его шаги стихли.
Аня стояла, не двигаясь. В ушах звенело от услышанного. Перед её мысленным взором стояли два образа. Первый — холодный, насмешливый Дмитрий, раздающий уничижительные оценки. Второй — молодой человек, играющий в пустом классе печальную мелодию, и этот же молодой человек, получающий от отца не отцовский совет, а приказ, холодный и безжалостный, как указ свыше.
«У неё есть то, чего нет у тебя». Что это? Душа? Чувства? Возможность играть «для бабушки на кухне»? Ирония ситуации била по сознанию. Тот, кто так язвительно высмеивал её «провинциальную чувствительность», сам, оказывается, томился по чему-то простому и настоящему, но не имел права на это.
Дверь класса №7 снова открылась. Вышел Дмитрий. Он шёл медленно, опустив голову, его плечи были слегка ссутулены. Он не был сейчас ни звёздным вундеркиндом, ни высокомерным снобом. Он был просто очень уставшим и, как ни парадоксально, одиноким молодым человеком. Он прошёл буквально в двух шагах от её укрытия, но не заметил её, погружённый в свои мысли. Его лицо в полумраке коридора было без маски — усталое, печальное, почти беззащитное.
Аня наблюдала, как он скрылся за поворотом. Только тогда она позволила себе выдохнуть. Груз от услышанного давил на плечи. Она получила ответ на вопрос, почему он такой. И этот ответ не оправдывал его поведение, но… объяснял. Внезапно он перестал быть для неё просто абстрактным «злом», воплощённым высокомерием. Он стал сложным. Человечным. Со своей болью, своими цепями, своим одиноким роялем в пустом классе.
Она тихо вышла из укрытия, подошла к двери класса №7 и заглянула внутрь. Рояль стоял там, чёрный, глянцевый, немой свидетель тайн. Воздух в комнате, казалось, ещё вибрировал от той грустной мелодии и от гулких, тяжёлых слов.
Анна медленно пошла к выходу. Её собственная обида и злость куда-то ушли, растворились, уступив место странному, сложному чувству. Не симпатии. Пока нет. Скорее, пониманию. Пониманию того, что они оба, такие разные, оказались в ловушке. Она — в ловушке своих страхов и неуверенности, он — в ловушке чужих ожиданий и холодного долга. И их заставили играть дуэтом.
Теперь она смотрела на предстоящие репетиции уже не как на поле боя, а как на… что-то другое. Возможно, как на шанс. Шанс не только доказать ему что-то, но и, как это ни странно, помочь. Помочь услышать ту самую простую мелодию, играть которую ему, оказывается, так отчаянно хотелось. И в этом осознании таилась первая, едва уловимая трещина в стене между ними. Трещина, через которую может пробиться свет.