Фраза повисла в воздухе кухни, плотная и чужеродная, как запах гари. Я медленно опустил кастрюлю, которую мыл. Вода продолжала течь из крана, булькая в раковине.
— Повтори?
— Я сказала всё чётко. С сегодняшнего дня я не работаю. Мы будем жить на твою зарплату.
Я вытер руки полотенцем, движением механическим, дал себе время. Повернулся к ней. Лена стояла возле холодильника, опираясь спиной о белую дверцу. На ней были те самые серые спортивные штаны, выцветшие на коленях, и моя старая футболка. Но осанка у неё была как у генерала перед сражением — плечи отведены, подбородок приподнят.
— Ты… увольняешься, — проговорил я, стараясь уложить смысл в слова. — С работы. С той самой, ради которой мы… Ты проходила курсы, мы нанимали…
— Да, — она перебила коротко. — И домработницу мы больше не нанимаем. И ты больше не берёшь дополнительные проекты. Мы живём на то, что ты получаешь в основной конторе. Восемь часов в день. Без переработок.
Я прислонился к столешнице, почувствовав, как подкашиваются ноги. За окном июльский вечер разливался малиновым закатом, полностью не гармонирующим с тем, что творилось здесь.
— Лена, у нас ипотека. Сорок три тысячи в месяц. Плюс дети, плюс…
— Я всё посчитала, — её голос был ровным, холодным. — Мы выживем. Будем плохо есть, редко ездить, не покупать лишнего. Но выживем.
— Зачем? — сорвалось у меня. — Ради какого принципа? Ты же только начала! Тебя там ценили! Ты сама говорила…
— Я устала, — она сказала это так просто, что стало по-настоящему страшно. — Я больше не могу бежать по этому кругу. Я сдаюсь.
Она оттолкнулась от холодильника, прошла мимо меня в гостиную. Её шаги были беззвучными по ламинату. Я остался стоять у раковины, глядя на застывшее в тарелках мыло. Пузыри медленно лопались один за другим, как маленькие, бесшумные жизни.
Она не кричала. Не плакала. Не била посуду. Она просто замолчала. На следующий день, в субботу, она не встала в семь, чтобы приготовить завтрак. Проснулась в десять, налила себе чай и села на балконе с одеялом. Костя, наш двенадцатилетний сын, растерянно бродил по кухне.
— Па, а что на завтрак?
— Делай себе сам, — услышал он из гостиной её голос, негромкий и окончательный. — Яйца в холодильнике, хлеб в хлебнице.
Костя посмотрел на меня большими глазами. Я кивнул. Он, кажется, впервые в жизни сам разбил яйцо на сковородку. Соня, младшая, девяти лет, пристроилась рядом, резала батон. Они делали это молча, сосредоточенно, будто выполняли секретную миссию. Лена не двинулась с места.
В воскресенье она объявила семейный сбор.
— С сегодняшнего дня у нас новые правила, — сказала она, глядя на детей, а не на меня. — Я больше не главный повар, уборщица и прачка. Это наш общий дом. внушительный, и забота о нём — общая.
Она раздала листки, распечатанные на принтере. График дежурств. Кто моет посуду, кто пылесосит, кто ходит за хлебом. У детей глаза стали круглыми.
— Мам, а если я не буду?
— Тогда вся семья будет жить в грязной квартире и есть из грязной посуды. Выбор за тобой.
Она говорила без раздражения, как диктор, зачитывающий инструкцию по сборке. Дети молча кивнули. Я попытался поймать её взгляд, но она его избегала.
Первая неделя прошла в сюрреалистичной тишине. Лена не бездельничала. Она по плану, по часам, выполняла то, что было в её колонке графика — готовила ужин в понедельник и четверг, мыла полы в среду. В остальное время она читала. Просто садилась в кресло с книгой, часто старой, потрёпанной, из наших студенческих времён, и читала. Иногда она смотрела в окно. Часами.
Я пытался заговорить.
— Лен, давай обсудим. Это же ненормально.
— Что именно? — она отрывала взгляд от страницы. — То, что я перестала работать на трёх работах одновременно? Домашняя, официальная, материнская? Это и вправду ненормально. Я просто привела всё в состояние нормы. Одна работа. Общие обязанности.
Моя зарплата, как я и боялся, не тянула всё. Через две недели я в панике смотрел на остаток по карте.
— Лена, до зарплаты десять дней, а у нас…
— Есть макароны, гречка, тушёнка, — перечислила она. — Морозилка забита полуфабрикатами, которые я закупила впрок месяц назад. Хватит.
— А фрукты? Молоко?
— Фрукты — это роскошь. На неделю можно обойтись. Молоко — только детям в кашу.
Я впервые за много лет пошёл в магазин со списком и калькулятором. Считал каждую копейку. Покупал самое дешёвое. Испытывал унизительное облегчение, когда находил акцию. Лена не комментировала. Она просто складывала купленное по полкам, экономно, без лишних движений.
В эту тишину ворвалась Ирина. Её звонок разорвал субботнее утро.
— Ленка, привет! Собирайся, я за тобой через час, поедем в тот новый ТЦ, там распродажа…
— Я не пойду, Ира.
— Как это не пойдёшь? Там скидки на всё! Тебе же к осени обновлять гардероб, ты же работаешь в офисе теперь!
— Я не работаю, — спокойно сказала Лена. — Я уволилась.
В трубке повисло ошеломлённое молчание.
— Ты… что? Шутишь?
— Нет. И в ТЦ мне незачем. Мне нечего покупать.
— Лена, с тобой всё в порядке? Ты заболела? Сергей что, тебя…
— С Сергеем всё в порядке. Со мной тоже. Всё в порядке впервые за долгое время.
Она положила трубку. Через сорок минут в дверь звонили как в аптеке при эпидемии. Ирина ворвалась в квартиру, не снимая туфель на высоченных каблуках.
— Объясни мне немедленно, что за спектакль?!
Это был не спектакль. Это была проверка на прочность. Ирина, наша семейная «спасительница», наш «катализатор». Это она три года назад, застав Лену в слезах от усталости, властно заявила: «Хватит это терпеть! Ты способна на большее!» Это она нашла курсы, уговорила Лену попробовать, связала с рекрутером. Она же потом, когда Лена устроилась, стала звонить каждый вечер: «Ну как, справляешься? А ужин кто готовит? А уроки с детьми? Ты же не забрасывай дом, карьера карьерой, а мужчина сытым должен быть». Она же, в результате, «побеседовала» с нашей домработницей Мариной, намекнув, что у нас неблагодарная семья и платят неаккуратно. Марина уволилась в тот же день.
— Какой спектакль, Ира? — Лена осталась сидеть в кресле.
— Ты сидишь дома! Бросила перспективную работу! На каком основании?
— короче того, что я так хочу.
— Ты с ума сошла? Ты же пробилась! Тебя ценили! Теперь ты что, будешь сидеть на шее у мужа?
— Я буду жить. Просто жить. А не выживать на трёх фронтах.
— Каких фронтах? — Ирина фыркнула. — Все женщины так живут! И ничего, справляются! Ты просто обленилась! Или у тебя депрессия, тебе к врачу надо!
Лена медленно поднялась. Она была босиком, в старых штанах, но в этот момент она на голову возвышалась над сверкающей Ириной.
— Все женщины так живут? — переспросила она тихо. — И так бывает? Работать полный день, потом бежать домой, делать второй полный день, а потом падать без сил, чтобы наутро начать сначала? И считать, что если ты не справляешься с этим адским конвейером, ты — плохая жена, мать и сотрудник? Нет, Ира. Это ненормально. Это тупик. И я с него сошла.
— Ты эгоистка! — выпалила Ирина. — Ты думаешь только о себе! А о семье? О Сергее? Он же теперь один тянет всё!
— Мы тянем вместе, — в разговор вступил я, неожиданно для себя. — По-новому. Но вместе.
Ирина посмотрела на меня с таким презрением, будя я предатель всего человеческого рода.
— Я вижу, вы тут оба с катушек съехали. Ладно. Живите в своей нищете и лени. Только потом не звоните, помощи просить!
Хлопок дверью прозвучал оглушительно. В квартире снова воцарилась тишина. Лена вздохнула, села обратно в кресло.
— Прости, — сказала она мне впервые за две недели. — Что втянула тебя в это.
— Я и сам был втянут, — ответил я честно. — Просто раньше этого не замечал.
Наступил август. Жара. Дети, освобождённые от бесконечных кружков, которые мы больше не могли оплачивать, слонялись поначалу дома, скучали. Потом стали читать. Потом Костя неожиданно увлёкся готовкой. Нашёл в интернете рецепты простых блюд. Пек оладьи, варил суп. Соня взяла на себя цветы — поливала, опрыскивала, пересаживала кактус. Мы экономили на всём, кроме еды. Но еда стала проще, сытнее, домашнее. Мы вместе ходили на рынок, выбирали овощи. Вечерами, вместо того чтобы утыкаться кто в телевизор, кто в ноутбук, играли в «Монополию» или в карты. Смеялись. По-настоящему.
Лена стала другой. Не сразу. Медленно, как оттаивает земля после зимы. Она начала снова замечать, как свет падает на паркет, как воробьи дерутся на подоконнике. Она могла взять мою руку и просто молча держать. Без повода. Я проснулся как-то ночью и понял, что не слышу её привычного, напряжённого дыхания во сне. Она спала глубоко, спокойно, расслабленно.
Однажды вечером, после ужина, который мы все вместе помыли и убрали за десять минут, она сказала:
— Я нашла работу.
Моё сердце дрогнуло. Страхом? Надеждой?
— Какую?
— В городской библиотеке. На полставки. Приём и выдача книг, каталогизация. Зарплата — смешная.
— Но…
— Мне этого хватит. На мои личные мелкие затраты. И на то, чтобы иногда покупать детям то, что хочется, а не только то, что нужно. Я выхожу через две недели.
— Ты уверена? Ты же хотела…
— Я хотела тишины. И своего темпа. Там будет и то, и другое.
Я посмотрел на неё. На её лицо, с которого сошла та вечная тень хронической усталости. На её глаза, которые снова научились просто смотреть, а не выискивать в окружающем мире очередную проблему, которую нужно срочно решить.
— Хорошо, — сказал я. — Если ты уверена.
Она вышла на работу в сентябре. В восемь утра, возвращалась в два дня. У неё появилось время. Она записалась в бассейн. Стала ходить на долгие прогулки одна. Иногда я присоединялся. Мы молча шли по осеннему парку, и в этой тишине не было ничего общего с той, гробовой, что была в июле. Эта тишина была мирной. Общей.
Ирина позвонила как-то под Новый год. Голос был неестественно бодрым.
— Ну что, передумала? Готова вернуться в реальный мир? У меня для тебя есть вариант, правда, должность пониже, но…
— Спасибо, Ира, нет, — Лена улыбалась в трубку. — У меня всё есть.
— В библиотеке? Лена, да очнись ты!
— Я очнулась, — сказала Лена мягко. — Как раз там.
Она положила трубку, подошла к окну. На улице падал первый настоящий снег, крупный, неспешный.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Раньше первый снег вызывал у меня только одну мысль: «Блин, детям нужны новые зимние комбинезоны, это сколько же денег…» А сейчас я просто смотрю на него. Он красивый.
Я встал рядом, обнял её за плечи. Мы молча смотрели, как белое покрывало укутывает грязный асфальт, крыши машин, голые ветки деревьев. Преображая всё, до чего дотрагивалось. Не быстро. Не сразу. Но неотвратимо.
Внизу, во дворе, с визгом выбежали Костя с Соней и соседскими ребятишками. Они пытались ловить снежинки ртом, кружились, падали. Их смех долетал до нас приглушённым, счастливым эхом.
Лена прислонилась головой к моему плечу.
— Всё будет нормально, — сказала она тихо. Не как обещание. Как констатацию. Как факт, который уже не нуждался в доказательствах.
Я не ответил. Просто держал её. За окном темнело, снег продолжал падать, медленно, бесшумно, засыпая шум города, спешку, тревоги вчерашнего дня. И в этой наступающей тишине не было ничего страшного. В ней было только нас четверо, тёплый свет из наших окон и это простое, выстраданное право — дышать в своём ритме.