Она думала, что самое страшное — это остаться одной с ребенком на руках в разваливающемся доме без окон и дверей. Но настоящий кошмар начался, когда по ночам кто-то стал ходить под окнами, а родной муж вдруг воспылал любовью к недвижимости, которую раньше называл «гнилушкой». История о предательстве, женской гордости и о том, что иногда чужие люди роднее близких.
***
— Да пошла ты вон, нищебродка! И выродка своего забирай! — Голос Игоря сорвался на визг, он швырнул мою сумку так, что молния с треском лопнула. Вещи веером разлетелись по коридору.
— Игорь, ты что творишь? На ночь глядя? Куда я с Темкой пойду? — Я пыталась перекричать его, загораживая собой испуганного сына. Артемка жался к моим ногам и тихо подвывал.
— А мне плевать! К мамочке своей в деревню вали! Или нет, она же померла, царствие ей небесное! Ну вот в ее халупу и чеши! — Он схватил меня за плечо и с силой толкнул к двери. — Квартира моя! Мать переписала дарственную вчера, так что ты здесь никто!
— Ты же обещал... Мы же ремонт вместе делали, кредит я платила... — Я глотала слезы, чувствуя, как внутри все обрывается.
— Дура ты, Ленка! Кредит ты платила, а хата — мамина! — В проеме кухни показалась довольная физиономия свекрови, Галины Петровны. Она стояла, скрестив руки на груди, и улыбалась так, будто выиграла в лотерею. — Игорек, не тяни резину, выгоняй эту приживалку. У нас завтра риелторы придут, квартиру смотреть, нам лишние уши не нужны.
— Вы продаете квартиру? А мы? — Я не верила своим ушам.
— А вы — отработанный материал! — рявкнул муж. — У меня другая семья будет. С нормальной бабой, а не с курицей деревенской! Вон!
Дверь захлопнулась перед моим носом с таким грохотом, что с потолка подъезда посыпалась побелка. Я осталась стоять на грязном коврике. В одной руке — порванная сумка, в другой — ладошка пятилетнего сына.
— Мам, мы бомжи? — спросил Тема, глядя на меня огромными, полными слез глазами.
— Нет, сынок. У нас есть дом. Бабушкин дом. — Я сжала зубы так, что челюсть свело. — Мы поедем туда. И мы выживем, слышишь? Назло им всем.
Мы ехали в ночной электричке, пахнущей потом и пирожками. Я смотрела в черное окно и думала: «Лишь бы дом стоял. Лишь бы крыша была». Бабушки не стало полгода назад, и я там не появлялась. Игорь всегда называл то место «гадюшником» и запрещал туда ездить. Теперь этот «гадюшник» был нашим единственным спасением.
***
Дом встретил нас запахом сырости и мышей. Электричество отключили за неуплату, вода была только в колодце на улице. Я светила фонариком телефона, пытаясь найти хоть какие-то свечи.
— Мам, мне страшно, — прошептал Тема. — Тут чудища?
— Тут только пыль, зайка. Сейчас уберем, затопим печку, и будет как во дворце.
Я врала. Печка дымила так, что мы чуть не угорели, пока я пыталась ее разжечь. Стекла в одной комнате были треснуты и заклеены скотчем. Мебель, старая, казалось, рассыплется от одного прикосновения. Но самое страшное началось утром.
Я вышла на крыльцо, чтобы набрать воды, и чуть не споткнулась о ведро с помоями, стоящее прямо у двери.
— Здрасьте вам! — Проскрипел голос от забора.
Я подняла голову. На меня смотрела соседка, баба Нюра. Местная сплетница и, как говорили, ведьма. Взгляд у нее был колючий, злой.
— Явилась, не запылилась? — Она сплюнула семечку прямо мне под ноги. — Чего приперлась? Дом проклят, не знаешь, что ли?
— Доброе утро, теть Нюр. Какое проклятие? Жить нам негде, вот и приехали.
— Ой, зря... — Она покачала головой, поправляя выцветший платок. — Тут по ночам такое творится... Бабка твоя не своей смертью померла, ой не своей. Довели ее. И тебя доведут. Уезжай, девка, пока цела. Вон, хоть в город, хоть на теплотрассу, а отсюда беги.
— Некуда мне бежать, — буркнула я и пнула ведро с помоями ногой, отшвыривая его с прохода. — И мусор свой заберите, нечего мне тут гадить.
— Ишь ты, гордая! — взвизгнула старуха. — Посмотрим, как ты через неделю запоешь!
Я зашла в дом, трясясь от злости. Что за люди? Почему всем надо добить лежачего? Но слова соседки запали в душу. «Довели ее». Кто довел? Бабушка умерла от сердца, так в заключении написали. Или я чего-то не знала?
Вечером, когда мы с Темой улеглись на старый диван, накрывшись тремя одеялами, я впервые услышала это. Шаги. Тяжелые, шаркающие шаги на чердаке.
***
Сначала я подумала — крысы. Или ветер. Дом старый, дерево «гуляет». Но звук был ритмичным. Топ-топ. Скрип. Кто-то ходил прямо над нашей головой.
Тема спал, прижавшись ко мне, а я лежала, вцепившись в одеяло, и не дышала. Шаги стихли, но потом раздался скрежет. Будто кто-то водил гвоздем по половицам.
«Уезжай!» — вспомнились слова бабы Нюры.
Утром я полезла на чердак. Лестница шаталась, в нос бил запах затхлости. На пыльном полу я увидела следы. Свежие. Мужские ботинки большого размера.
Сердце ушло в пятки. Это не мистика. Это кто-то живой.
— Кто здесь? — крикнула я в пустоту.
Тишина. Только ветер свистит в щелях. Я спустилась вниз, дрожащими руками налила воды. Надо идти в полицию. Но что я им скажу? «У меня на чердаке привидение в ботинках 43-го размера?»
Днем пришел участковый. Молодой, румяный парень, явно скучающий на службе.
— Жалобы есть? — лениво спросил он, оглядывая наш убогий быт.
— Есть. Кто-то лазит по чердаку. И соседка угрожает.
— Баба Нюра? — Он хохотнул. — Да она всех пугает. Местная достопримечательность. А на чердаке... может, бомжи греются. Вы замки смените. Дом-то, считай, бесхозный стоял. Место тут глухое, лихое.
— Какое лихое? — напряглась я.
— Ну... слухи ходят. Клад ищут. — Он понизил голос. — Говорят, бабка ваша перед смертью золото припрятала. Вот местные алкаши и шастают. Вы бы поосторожнее, Елена Викторовна. Одной с ребенком тут опасно. Может, продадите дом? Клиенты найдутся.
— Кто, например?
— Да хоть я могу подыскать. За бесценок, конечно, дом-то под снос, но хоть какие-то деньги.
Я посмотрела на него внимательно. Глаза у участкового бегали.
— Нет, продавать не буду. Это мой дом.
— Ну, дело ваше. Мое дело предупредить. — Он надел фуражку и ушел, но осадок остался гадкий.
***
Прошла неделя. Мы кое-как обжились. Я отмыла полы, заклеила окна. Тема начал играть во дворе, построил шалаш. Но ночные шорохи не прекращались. Теперь к ним добавился стук в окна. Глухой, настойчивый. Выгляну — никого.
А в субботу к калитке подкатил знакомый черный джип. Игорь.
Он вышел из машины, оглядел дом с брезгливостью, стряхнул невидимую пылинку с дорогого пальто.
— Ну, здравствуй, жена. Как жизнь в трущобах?
— Чего надо? — Я вышла на крыльцо, сжимая в руке черенок от лопаты. На всякий случай.
— Поговорить приехал. Деловое предложение есть. — Он подошел к калитке, но заходить не стал. — Галина Петровна, добрая душа, переживает за внука. Негоже пацану в свинарнике жить.
— А выгонять его в ночь на улицу — это гоже? — Я сплюнула, копируя бабу Нюру.
— Не начинай. Короче. Мы квартиру продали, деньги в бизнес вложили. Но тут тема одна нарисовалась. Этот участок. Земля тут подорожала. Трассу новую тянут рядом, слыхала?
Я молчала. Ни про какую трассу я не слышала.
— В общем, есть покупатель. Дает хорошие бабки. Прям очень хорошие. Продай дом, Лен. Деньги поделим. Тебе хватит на однушку в городе, и нам процент. И развод оформим цивилизованно.
— А если не продам?
Игорь изменился в лице. Маска успешного бизнесмена слетела, проступила знакомая злобная гримаса.
— А если не продашь, Ленка, то сгоришь тут вместе с клоповником своим. Или опека приедет, заберет пацана. Условия-то у тебя — ад. Я поспособствую.
— Ты угрожаешь мне? Своему сыну?
— Я предупреждаю. Думай, Лена. Даю тебе три дня.
Он сел в машину и дал по газам, обдав меня облаком пыли. Я стояла и чувствовала, как внутри закипает ярость. Значит, земля дорогая? Трасса? Вот, оказывается, почему участковый про продажу заикался. И баба Нюра пугала не просто так. Все они заодно?
***
Этой ночью я не спала. Сидела с топором у двери. Но «гости» придумали кое-что похуже.
Среди ночи я проснулась от резкого запаха. Газ! У нас стоял баллон на кухне, старый, но я его проверяла, вентиль закрывала туго.
Я вскочила, схватила сонного Тему в охапку и вылетела на улицу. Открыла дверь нараспашку, чтобы проветрить. Руки тряслись. Зашла на кухню (зажав нос) — вентиль был открыт на полную катушку.
Кто-то залез в дом, пока мы спали. И этот кто-то хотел нас убить.
Меня трясло от ужаса и осознания: это не призраки. Это люди. И они не остановятся.
Утром я пошла к бабе Нюре. Не ругаться — договариваться.
— Теть Нюр, открой! — Я барабанила в ее калитку.
Старуха вышла, щурясь на солнце.
— Чего тебе? Еще живая?
— Живая. И дом не продам. А вы, теть Нюр, если знаете что-то, скажите. Игорь, муж мой, приезжал. Он хочет землю продать. Говорит, трасса тут будет. Вам, небось, тоже предлагали продать?
Баба Нюра изменилась в лице.
— Какая трасса? Кто предлагал? Ко мне Сенька, участковый, ходил, говорил — сносить нас будут, копейки дадут. Лучше, мол, сейчас продать «инвесторам».
— Врет он! — Меня осенило. — Нет никакой трассы. Это они скупкой занимаются. Хотят за бесценок землю отжать, а потом под коттеджи загнать, место-то элитное становится, лес, река. Игорь проболтался, что деньги большие.
Глаза старухи округлились.
— Ах, ироды! А мне Сенька говорил — беги, бабка, в дом престарелых, пока не спалили!
— Теть Нюр, давайте объединяться. Я сегодня ночью караулить буду. Того, кто на чердаке лазит. Вы со мной?
Баба Нюра хищно улыбнулась, показав редкие зубы.
— С ружьем дедовым приду. Солью заряжу. Пусть только сунутся.
***
Мы подготовились. Тему я отвезла к подруге в город на пару дней, соврала, что ремонт. Сама вернулась. Баба Нюра пришла вечером, принесла термос с чаем и старую берданку.
— Не боись, девка. Мы этих бизнесменов сейчас поучим родину любить.
Мы сидели в темноте на кухне. Час ночи, два... Тишина. И вдруг — опять. Топ-топ на чердаке. А потом — тихий скрежет у задней двери. Пытаются вскрыть замок.
— Пора, — шепнула баба Нюра.
Я тихонько подошла к окну. В свете луны увидела две фигуры. Один ковырялся в замке, другой стоял «на стреме». Тот, что стоял, курил. Огонек сигареты осветил лицо.
Игорь.
А второй, который ломал дверь... Участковый! Сенька!
— Вот оно что... — прошептала я. — Муж и власть. Отличная банда.
Они вскрыли дверь и вошли в сени. Мы с бабой Нюрой затаились в комнате.
— Слышь, Игорян, — голос участкового звучал приглушенно. — Может, хватит пугать? Давай просто запалим угол и все. Сама убежит.
— Не, спалить успеем. Надо, чтоб она сама документы подписала. Я сейчас на чердак залезу, там у меня аппаратура стоит, вой включу. А ты в окно постучи.
— Да надоело... Давай лучше придушим ее тихонько, скажем — газ?
У меня кровь застыла в жилах. Они не просто пугали. Они готовы были убить.
В этот момент баба Нюра не выдержала. Она выскочила в коридор и пальнула в потолок.
— БА-БАХ!
Грохот был такой, что с потолка посыпалась штукатурка.
— А ну стоять, душегубы! — заорала она страшным голосом. — Всех положу!
Игорь взвизгнул, как девчонка, и бросился на пол. Участковый схватился за кобуру, но я уже выскочила следом и ослепила его фонарем прямо в лицо, а второй рукой с размаху огрела его тем самым черенком от лопаты по руке. Пистолет отлетел в угол.
— Лежать! Снимаю на камеру! — заорала я, хотя телефона в руке не было. — Прямой эфир идет!
Игорь полз к выходу на четвереньках.
— Ленка, ты дура! Мы же договориться хотели!
— Договориться?! Газом травить — это договориться?! — Я пнула его под ребра. — Валите отсюда, пока я полицию не вызвала! Настоящую, из города!
— Я и есть полиция! — взвыл Сенька, баюкая ушибленную руку.
— Ты — оборотень! И вор! У меня все записано!
***
Они убежали. Прыгнули в джип и умчались, оставив открытыми ворота.
Утром я поехала в прокуратуру. Заявление написала на обоих. Игоря, конечно, не посадили — откупился, сволочь, связи у свекрови были. Но вот участкового поперли из органов с позором.
Игорь приполз через месяц. Пьяный, грязный. Оказалось, его «бизнес» с землей прогорел, «инвесторы» кинули его на деньги, а свекровь, узнав, что он потерял и квартиру, и деньги, выгнала любимого сыночку из дома.
Он стоял у моей калитки, той самой, которую пытался выломать.
— Лен, прости... Бес попутал. Давай начнем сначала? Я же люблю тебя, и Темку...
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни боли. Только брезгливость.
— Уходи, Игорь. Здесь тебе не рады.
— Но куда мне идти?
— Туда же, куда ты меня посылал. В никуда.
Я захлопнула калитку. За моей спиной стоял отремонтированный, покрашенный дом. Баба Нюра помогла найти рабочих, мы вместе привели все в порядок. Оказалось, никакой трассы не будет, а будет эко-поселок, и земля здесь теперь действительно на вес золота. Но продавать я ничего не собираюсь.
Теперь у меня есть дом. Есть сын. И есть уверенность в себе, которую не вытравить никаким газом.
А Игорь... Говорят, он теперь живет у какой-то одинокой женщины в соседнем селе, чинит ей заборы за еду. Каждому — свое.
Что вы бы выбрали: добиваться справедливости до конца, рискуя безопасностью и нервами, или тихо «спасти себя и ребёнка» и уехать, чтобы никогда больше не оглядываться?