У Салима было много шрамов. Легкая серебристая полоска на скуле - от ветки в давней погоне за сбежавшим верблюжонком. Грубый след от ожога на левом предплечье - память о перевернувшемся чайнике в юности. Были и ещё, ведь сама жизнь в пустыне постоянно оставляет следы не только в сердце.
Но был один шрам, который он не показывал. Он его прятал.
Не в прямом смысле - он был всегда виден, когда Салим, сняв дишдашу*, работал под палящим солнцем. Длинный, неровный, будто молния, застывшая на смуглой коже, тянувшийся от правой ключицы вниз, почти до самого сердца. Он был старым, поблекшим и таким рельефным, что казалось, его можно прочитать на ощупь, как шрифт Брайля. Но все в стойбище делали вид, что не замечают его. Это было молчаливое табу. Даже шутливый Халед, способный подтрунивать над чем угодно, никогда не касался этой темы. Шрам был не частью тела Салима. Он был границей, за которую не заходили.
Я заметила его давно. И любопытство, как тот самый колючий куст тамариска, цеплялось за разум. Но спросить - язык не поворачивался. Это было бы нарушением какого-то глубочайшего, не написанного нигде закона пустыни. Закона о праве на молчание.
Разгадка пришла неожиданно, в одну из тех редких, почти мистических ночей, когда пустыня замирала, и даже ветер, казалось, прислушивался к тишине. Мы сидели вдвоём у потухающего костра после долгого дня. Ягода спала, положив тяжёлую голову мне на колени. Салим что-то чинил, его пальцы ловко работали с верёвкой. И вдруг - сам, без единого моего вопроса - он положил инструмент, потянулся, и его рубашка расстегнулась чуть шире, обнажив тот самый шрам при свете углей. Он не смотрел на меня. Он смотрел в огонь, а его голос был низким и ровным, как отдалённый гром перед бурей.
- Когда-то у меня был брат. - Он сделал паузу, давая мне осознать вес этих слов. Я знала, что у него есть кузены, племянники. Но о брате я не слышала ни разу за все это время. - Юсуф. Он был моложе на четыре года. И был моей противоположностью. Я - осторожный, как старая черепаха. Он - быстрый, как пуля. Всё хотел успеть, всё испытать. Его смех… его смех мог разбудить спящих фенеков** за три дюны.
История лилась медленно, словно Своим вытягивал из себя давно застрявшую там колючку.
Они были неразлучны. Юсуф был тенью Салима, его безумным, авантюрным отражением. Пока Салим учился читать следы, Юсуф мечтал увидеть, что там, за горизонтом, за морем. Он бредил большими городами, машинами, другой жизнью. Ему было шестнадцать, когда в их края впервые добралась группа европейских туристов на мощных внедорожниках.
Для Юсуфа это было знаком. Он целыми днями крутился возле их лагеря, удивляя пришельцев знанием троп и помогая по-своему - то принесёт необычный камень, то найдёт потерянный в песке бинокль. Туристы, восхищённые «настоящим бедуином», угощали его колой, дарили безделушки. И пригласили с собой в Шарм. «На денёк. Посмотреть на город».
- Отец запретил, - голос Салима стал ещё тише. - Сказал: «Твой город - здесь. Твоё море - песчаное». Но Юсуф… Он уже слышал зов другого моря. Синего. Я видел, как он горит. И я… Я стал его союзником. Убедил отца. Сказал, что поеду с ним, буду смотреть за ним, как старший брат.
Их поездка в Шарм стала для Юсуфа путешествием на другую планету. Он молчал, широко раскрыв глаза, глядя на роскошные отели, на шумные потоки машин, на женщин в открытых платьях. Он не восхищался. Он был в шоке. А потом - в восторге.
«Здесь есть всё, Салим! - говорил он, хватая брата за руку. - Здесь можно стать кем угодно!».
Салима же этот мир давил. Он чувствовал себя слепым и глухим, как я в свои первые дни в пустыне. Шум, запахи, чужие глаза - всё это было для него враждебно.
Катастрофа случилась на обратном пути, на той самой горной дороге между Шармом и их стойбищем. Их подвозил один из туристов, самоуверенный парень на огромном джипе. Дорога была опасной, с крутыми поворотами. Турист, вероятно, хотел произвести впечатление на «дикарей», или просто был неосторожен. Он не справился с управлением на вираже.
- Помню яркий свет фар в лицо, - Салим говорил теперь отрывисто, словно выдыхал слова. - Скрип металла. Тишину после. А потом - крик. Не свой. Его.
Джип перевернулся. Салим отделался сотрясением и тем самым шрамом - длинным порезом от летевшего стекла. Юсуфа, сидевшего на переднем пассажирском сиденье, выбросило через лобовое стекло. Он умер почти мгновенно.
- Я вылез. Подошёл к нему. Он был ещё тёплый, - в голосе Салима не было дрожи. Была пустота. Та самая, что остаётся после крика, который разорвал всё внутри. - Он смотрел в небо. И улыбался. Как будто наконец увидел то, что искал.
Дальше были месяцы молчания. Не тишины - именно молчания. Салим перестал говорить почти полностью. Вина съедала его изнутри. Это он уговорил отца. Это он не уберёг. Это он выжил. Отец, потерявший младшего сына, не упрекал его. Но его молчание было страшнее любых слов. Мать плакала тихо, по ночам. А Салим носил в себе эту смерть, как второе сердце - холодное, тяжёлое, бесполезное.
- Я хотел уйти, - признался он. - Просто взять верблюда и уйти в пустыню, чтобы никогда не возвращаться. Но однажды, на рассвете, отец позвал меня. Не сказал ничего. Просто сел на песок и начал плести верёвку. Я сел рядом. Мы просидели так весь день, не говоря ни слова. К вечеру верёвка была готова. Он протянул её мне. И сказал: «Один конец - это прошлое. Другой — будущее. Ты посередине. Ты держишь. Если отпустишь любой конец - всё распадётся». И я понял. Моим наказанием была не смерть. Моим наказанием была жизнь. Жизнь за двоих. Чтобы род не прервался. Чтобы память о Юсуфе не осталась безгласной.
С тех пор он стал тем Салимом, которого я знала: мудрым, терпеливым, бесконечно сильным. Он вобрал в себя авантюрный дух брата и облёк его в оболочку осторожности. Его рассказы о дальних краях, его любовь к звёздам, даже та самая искра «благородного безумия» - всё это был Юсуф. Он жил в нём. Шрам был не напоминанием о потере. Он был швом. Швом, который сшил двух братьев в одного человека.
Он закончил. Огонь почти погас. Тишина была теперь иной - не неловкой, а полной, как чаша, из которой только что испили. Я не знала, что сказать. «Мне жаль» звучало бы пусто и оскорбительно. Я просто протянула руку и положила её поверх его руки, лежавшей на колене. Мы так и сидели, глядя на тлеющие угли.
- Он был бы рад тебе, - внезапно сказал Салим, и в его голосе впервые за весь рассказ пробилась теплая нота. - Ты такая же, как он. Всё ищешь, что там, за горизонтом. Только ищешь не в городах. А здесь. И это… правильно.
На следующее утро Салим был таким же, как всегда. Ни тени вчерашней исповеди. Но что-то изменилось. Теперь, когда я видела тот шрам, я видела не рану. Я видела историю. Самую важную историю этого человека. Историю о том, как любовь и вина сплелись в одно целое и породили не сломленного, а самого сильного человека, которого я знала. Историю о том, что иногда самое большое молчание хранит не пустоту, а целую вселенную.
Через несколько дней я нашла на своем одеяле маленький, отполированный ветром камешек в форме сердца. Рядом сидела Ягода и жевала. Я поняла, что это - от него. Без слов. Как и всё самое важное в этой пустыне. Я положила камень в карман, туда же, где лежал «камень-глаз». Теперь у меня было два талисмана. Один - чтобы видеть путь. Другой - чтобы помнить, что у каждого пути есть цена.
*Дишдаша - традиционная мужская одежда в ряде арабских стран
**Фенек - маленькая ушастая лисица
Подпишись на канал, чтобы не пропустить новые увлекательные истории. Дальше будет только интереснее!
#этно-фэнтази #фэнтези #приключениявпустыне #восточныесказки #интересныйрассказ