Студенческая жизнь в Академии искусств текла по своим, особым законам. После первых недель эйфории и страха наступила пора рутины: расписание, педагоги, бесконечные занятия по специальности, сольфеджио и истории музыки. Анна потихоньку втягивалась, находила отдушину в дружбе с Катей и Сергеем, а главное — в ежедневных многочасовых занятиях в одной из звукоизолированных репетиционных комнат. Там, наедине со своей виолончелью, она чувствовала себя в безопасности. Там не было оценивающих взглядов, холодных усмешек и воспоминаний о той злосчастной вечеринке.
Однажды утром на информационном стенде рядом с деканатом появились свежие списки. Толпа студентов, лениво переминаясь с ноги на ногу, вглядывалась в распечатанные листы. Это было распределение по камерным ансамблям — обязательный предмет для всех без исключения. Идея была проста и гениальна: будущие солисты должны уметь слышать друг друга, учиться взаимодействовать, создавать музыку не в одиночку, а в диалоге.
Анна, стоя на цыпочках, искала свою фамилию. Нашла в списке под литерой «D». И замерла. Рядом с её именем, в графе «Партнёр / состав», значилось: «Волконский Дмитрий (фортепиано). Дуэт (виолончель, ф-но)».
Сначала она подумала, что ослепла от утреннего недосыпа. Потом — что это чья-то злая шутка. Она отступила, дала другим подойти, а сама снова вчиталась. Буквы не изменились. «Волконский Дмитрий». Административный курсив казался ей теперь зловещим.
— Нет, — прошептала она сама себе. — Этого не может быть.
Рядом раздался знакомый, раздражённый баритон. Она обернулась. Дмитрий Волконский, со своим неизменным видом человека, которому мир что-то должен, тоже вчитывался в список. На его обычно бесстрастном лице появилась гримаса крайнего неудовольствия. Он резко отёрся от стенда и, не глядя по сторонам, направился к двери кабинета методиста. Анна машинально последовала за ним.
— Марья Ивановна, здесь явная ошибка, — уже говорил Дмитрий, едва переступив порог кабинета. Его тон был вежлив, но в нём вибрировала сталь. — Меня распределили в дуэт с… Соколовой. Виолончель. Я считаю, это неоптимально.
За столом сидела усталая женщина в очках, погружённая в кипы бумаг. Она подняла на него взгляд.
— Волконский, списки утверждены. Все пары подбирались с учётом уровня и потенциала.
— Именно поэтому это ошибка, — парировал Дмитрий, и Анна, стоявшая в дверях, почувствовала, как её щёки запылали. — Мне нужен партнёр соответствующего уровня. Для конкурсных программ. Я не могу тратить время на… на раскачку.
Марья Ивановна вздохнула, как человек, который уже тысячу раз слышал подобные аргументы.
— Соколова прошла по высшему баллу. Её рекомендуют педагоги. А вас, Дмитрий, как раз и поставили для того, чтобы «раскачать», как вы выразились, её ансамблевые навыки. Считайте это педагогической практикой. Распоряжение от маэстро Петрова.
Услышав имя отца, Дмитрий слегка побледнел. Его челюсть напряглась. Он бросил короткий, ледяной взгляд на Анну, будто во всём винил именно её, и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел, едва не задев её плечом.
Анна осталась стоять в дверях, чувствуя себя унизительно маленькой и неловкой. «Педагогическая практика». Значит, так её теперь будут воспринимать? Не как равную, а как учебное пособие для звезды?
— Не переживайте, Аня, — сказала Марья Ивановна, снимая очки. — Он блестящий музыкант. Многому научит. А вы… постарайтесь его не раздражать. И не бойтесь. Ваша задача — учиться.
Первая репетиция была назначена на следующий день, в семь вечера, в классе номер семь. Анна пришла за пятнадцать минут, отыскала ключ у вахтёра, открыла дверь. Комната была небольшой, с хорошей акустикой, старым, но хорошо настроенным роялем «Михаил Глинка» и двумя стульями. Она установила виолончель, достала ноты. Они должны были играть Сонату для виолончели и фортепиано Шопена. Не самое сложное, но невероятно экспрессивное и капризное произведение, где партии равнозначны, они как два влюблённых, то спорящих, то сливающихся воедино.
Дмитрий вошёл ровно в семь. Без опозданий, но и без спешки. Он кивнул ей, не глядя в глаза, скинул с плеч кожаную сумку для нот и сел за рояль. Не сняв пиджак. Не предложив поздороваться. Он просто открыл крышку, положил перед собой ноты и произнёс, глядя на клавиши:
— Ну что, начнём с начала. Давайте ваше ля.
Его тон был сухим, безличным, как у врача, назначающего процедуру. Анна, собрав всю волю в кулак, извлекла из инструмента чистый, певучий звук «ля». Дмитрий поправил строй рояля под неё — быстро, профессионально. Игра его правой руки была безупречной. И начали.
Уже с первых тактов стало ясно, что это будет катастрофа. Дмитрий играл так, как привык — технически безукоризненно, с холодной, отточенной красотой. Его Шопен звучал как драгоценная гравюра: каждый узор идеален, но в нём не было дыхания, трепета, той самой «нервности», о которой он так любил говорить. Он играл на два темпа быстрее, чем было комфортно Ане, явно пытаясь «проехаться» по пьесе и покончить с этим как можно скорее.
Анна пыталась угнаться. Её пальцы путались, смычок дребезжал на быстрых пассажах. Она чувствовала его раздражение, которое витало в воздухе, густея с каждой фальшивой нотой. Он не говорил ничего, просто играл, и его молчание было хуше любой критики.
— Стойте, — наконец сказала он, резко оборвав игру на середине фразы. Звук грубо оборвался. — Вы опаздываете. На полтакта. И здесь, — он ткнул пальцем в её ноты, — у вас должна быть не легато, а маркато. Это же очевидно.
— В редакции, которую дал педагог, здесь легато, — тихо, но твёрдо возразила Анна, показывая на пометку в своих нотах.
Дмитрий взглянул, фыркнул.
— Ваш педагог из провинции? Эта редакция устарела лет тридцать назад. Играйте как я.
— Но тогда теряется смысл, — не сдавалась Анна, чувствуя, как в груди закипает знакомая обида. — Здесь мелодия должна петь, а не отрываться.
— Она будет петь, когда вы научитесь попадать в ритм, — отрезал он. — Давайте с начала. И, пожалуйста, считайте. Вслух.
Они начали снова. И снова всё пошло прахом. Анна, пытаясь «считать вслух», сбивалась ещё больше. Её собственный голос, звучащий неуверенно в тишине класса, сводил её с ума. Дмитрий внезапно встал из-за рояля.
— Знаете что, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало не скрытое, а явное раздражение. — Это бесполезно. Вы совершенно не слышите партнёра. Вы играете так, будто находитесь в вакууме. Это же ансамбль, а не ваше сольное выступление в… в том месте, откуда вы приехали.
Это было последней каплей. Анна опустила смычок. Глаза её горели.
— А вы? — выдохнула она. — Вы играете так, будто я для вас — метроном, который ещё и сбоит. Вы даже не пытаетесь услышать, что я играю! Вы просто исполняете свою партию рядом со мной. Это и есть ваш «высокий уровень»? Умение играть в одиночку в присутствии другого человека?
Дмитрий смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Видимо, он не ожидал такого прямого нападения. На его щеках выступили лёгкие пятна гнева.
— Мой уровень позволяет мне играть так, — сказал он ледяным тоном. — Ваш — пока нет. И если вы не научитесь элементарно следовать за темпом, этот дуэт не имеет смысла. Я пойду к методисту и добьюсь пересмотра решения. Я не намерен тратить своё время.
Он резко захлопнул крышку рояля, сгрёб свои ноты в сумку и направился к выходу. У двери он обернулся.
— И учите ноты. Хотя бы так, чтобы не путать легато с маркато.
Дверь захлопнулась. Анна осталась одна в тишине, которая после его слов звенела в ушах. Она смотрела на ноты, расплывающиеся перед глазами от слёз злости и бессилия. Он был невыносим. Высокомерен, жесток, слеп ко всему, что выходило за рамки его понимания. И он был прав в одном — они не могут играть вместе. Это была пытка для обоих.
Она медленно упаковала виолончель. Руки дрожали. Мысли путались. Она представляла, как он сейчас идёт по коридору, уверенный в своей правоте, как он добьётся своего, и её заменят на кого-то «соответствующего уровня». И часть её, униженная, жаждала этого. Но другая часть, упрямая и гордая, та самая, что ответила ему на вечеринке, вдруг возмутилась.
«Нет, — подумала она, вытирая ладонью щёку. — Нет, он не добьётся. Я не позволю ему выгнать меня из этого дуэта, как какую-то нерадивую ученицу».
Она вышла из класса, твёрдо ступая по паркету. Их первая репетиция закончилась полным разладом. Но война, как она чувствовала, была только объявлена. И на этот раз сражение будет не на словах, а в музыке. Ей предстояло научиться не просто играть рядом с ним, а заставить его услышать себя. Это казалось невозможным. Но именно невозможные задачи, как известно, меняют всё.