— Почему её жизнь — яркое кино, а моя — какой-то скомканный черновик?
Боже мой, я задавала себе этот вопрос каждое утро, до боли сжимая челюсти. Ногти впились в ладони. Опять она. Опять Марина со своим безупречным, вылизанным счастьем. Идеальный муж, завтраки на террасе, этот её невыносимо звонкий смех.
Чёрт возьми, я буквально задыхалась от этой несправедливости. Смотрела на её фотографии, и внутри всё горело. Гнев. Настоящий, обжигающий. Я ведь искренне верила, что она просто лучше меня. Пока не зашла к ней без звонка в прошлый вторник.
Дверь была приоткрыта. Тишина. А потом — звук удара. Глухой. Хлёсткий. Я замерла, боясь пошевелиться. И увидела.
Господи, до сих пор в ушах этот звон. Её лицо. Тщательно выстроенный фасад рассыпался в пыль за одно мгновение. Оказалось, за этот «фильм» она платит такую цену, от которой руки начинают дрожать. Слушай дальше, ты даже не представляешь, что там творится на самом деле.
Странная штука. Я смотрела на свои руки и думала, что жизнь — загадка. У одной она похожа на глянцевый журнал, а у другой — на черновик, который давно пора выбросить.
Марина сидела напротив. Она казалась далёкой и недоступной. От неё пахло дорогим парфюмом, чем-то пудровым. Её шёлковая блузка переливалась под лампами кафе, а на пальце горел такой камень, что мне хотелось зажмуриться.
— Ты совсем не изменилась, — мягко сказала она. — Врёшь ведь, — я усмехнулась. — Десять лет прошло, Марин. Я за это время успела поседеть и дважды сменить работу. — Ерунда. Глаза те же. Только взгляд стал тяжёлым.
Она придвинула ко мне чашку с остывающим латте. Я чувствовала, как между нами растёт эта невидимая стена из денег, возможностей и разных миров. Мой старый пуховик на вешалке казался жалким серым пятном на фоне её кашемирового пальто.
— Рассказывай, как ты? — спросила она. — А что рассказывать? Дом, работа, ипотека. Иногда кино по выходным. Скучно, Марин. Серо. — А мне страшно, — вдруг выдохнула она.
Я замерла. Это было неожиданно. Она всегда была королевой школы, потом — самой завидной невестой города. И вдруг это признание.
— Чего тебе бояться? У тебя же всё есть. — Вещи — это просто декорации, — она нервно крутила кольцо. — Послушай, у меня к тебе огромная просьба. Поехали ко мне? На пару дней. В загородный дом. — Марин, у меня отчёты, — я растерялась. — Середина недели. — Возьмёшь свой компьютер. Там интернет летает. Там сосны, тишина. Игорь уехал в долгую командировку, а я одна в этом огромном склепе просто с ума сойду. Пожалуйста.
Я смотрела на неё и не узнавала. В её голосе дрожала настоящая мольба. Не каприз богатой дамочки, а какой-то подспудный, животный страх.
— Ладно, — кивнула я. — Только за вещами заедем.
Мы вышли на улицу. Холодный мартовский ветер ударил в лицо. Марина открыла дверь огромного чёрного внедорожника. В салоне пахло идеальной чистотой.
— А когда Игорь вернётся? — спросила я, пристёгивая ремень.
В этот момент её телефон, лежавший на панели, ожил. Громкая вибрация разрезала тишину салона. На экране высветилось короткое «Муж».
Марина вздрогнула так, будто её ударили током. Она не взяла трубку. Её пальцы, вцепившиеся в руль, мгновенно побелели.
— Марин? Ты не ответишь?
Она быстро, почти воровато, перевернула телефон экраном вниз. Её лицо стало восковым, а губы превратились в тонкую линию.
— Он не должен знать, что ты со мной, — прошептала она. — Почему? Мы же просто подруги. — Просто обещай, что не будешь подходить к телефону, если он зазвонит. И не спрашивай больше ни о чём. Пообещай мне.
Машина резко тронулась с места. Я смотрела на её застывший профиль и понимала, что мой «серый черновик» — это, возможно, самая безопасная вещь на свете. А её глянцевая жизнь прямо сейчас трещит по всем швам. И я только что добровольно шагнула в этот разлом.
Ворота разъехались бесшумно, как в кино про миллионеров. Мы въехали в посёлок, где даже деревья казались подстриженными по линейке. Дом Марины возвышался над соседями — три этажа из стекла и холодного серого камня.
Внутри было так же холодно. Пахло чем-то дорогим и стерильным, как в операционной.
— Разувайся здесь, — Марина указала на мягкий пуф. — Тапочки возьми. Только не перепутай, гостевые — серые.
Я послушно переобулась. Всё вокруг сияло. Ни одной пылинки, ни одной лишней вещи. На огромном кухонном острове стояла ваза с белыми тюльпанами. Они выглядели застывшими, почти неживыми.
— Кофе? — спросила она, не глядя на меня. Её руки снова потянулись к телефону. — Да, пожалуй. Марин, у тебя всё нормально? Ты какая-то... натянутая. — Просто Игорь любит порядок. Я должна отправить ему фото дома к пяти часам.
Я замерла с чашкой в руке. Фото дома? Для чего?
— Он проверяет, всё ли на местах? — я попыталась перевести это в шутку.
Марина не засмеялась. Она быстро прошлась по комнатам, поправляя подушки. Каждую — под углом в сорок пять градусов.
— Ему так спокойнее. Он говорит, что порядок в доме — это порядок в голове. Только не заходи в ту дверь в конце коридора. Это его кабинет. Там сигнализация. Даже мне нельзя входить без него.
Я сделала глоток. Кофе был горьким и слишком горячим. Обожгла язык, но промолчала. В этом стерильном раю я чувствовала себя лишним элементом, который может всё испортить.
— Слушай, а если я захочу в туалет? — спросила я, стараясь разрядить атмосферу. — На первом этаже, направо. Там всё есть.
Я зашла в ванную и на секунду зажмурилась от блеска хрома и зеркал. На раковине лежала косметичка. Марина, видимо, забыла её закрыть. Рядом валялся тюбик плотного тонального крема — такой обычно используют гримёры, чтобы скрыть шрамы.
Я машинально потянулась к полотенцу и вдруг увидела Марину в отражении. Она стояла в дверях, стягивая шёлковый кардиган. На её плече, прямо под ключицей, расплывалось огромное пятно. Жёлто-фиолетовое, со страшными багровыми краями.
— Господи, Марин... Это что? — я обернулась, выронив полотенце.
Она мгновенно натянула ткань обратно, но было поздно.
— Упала, — буркнула она. — Вчера в гараже поскользнулась. Там плитку помыли, было очень скользко. — Такой синяк от падения? Он же...
Она не ответила. Марина быстро замазывала кожу плотным бежевым кремом, и я видела, как её тонкие пальцы дрожат. Пятно под слоем грима становилось серым.
— Не смотри на меня с такой жалостью, — резко бросила она, не оборачиваясь к зеркалу. — Игорь просто... у него сейчас сложный период. Сделка века, нервы на пределе. Он сам не свой. — Он поднял на тебя руку, Марина? — мой голос прозвучал слишком громко в этой стерильной белой ванной. — Это была случайность. Мы спорили, он замахнулся, я отшатнулась и задела угол стеллажа. Всё. Тема закрыта.
Она повернулась и натянуто улыбнулась.
— Пойдём в гостиную, я закажу обед.
В этот момент в её кармане настойчиво завибрировал телефон. Марина взглянула на экран, и её лицо мгновенно осунулось.
— Это из офиса. Мне нужно ответить, это важно. Посиди пока, я сейчас.
Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Я осталась стоять среди этого мрамора и золота, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Из коридора доносились приглушённые звуки её голоса. Я не хотела подслушивать, но в огромном пустом доме каждый шёпот рикошетил от стен.
— Да, я слушаю. Нет, условия контракта не изменились. Я всё подписала. Неразглашение — это база, я понимаю.
Я замерла. Голос Марины стал другим — холодным, деловым, почти стальным.
— Сумма должна быть на счету до конца месяца. Иначе я не гарантирую молчание адвокатов моего брата. Нет, Алексей ничего не знает. Он уверен, что его фирма прогорела сама. Пусть так и думает.
В висках застучало. Я вышла в коридор, стараясь ступать бесшумно по мягкому ворсу ковра. На консоли возле кабинета лежала массивная кожаная папка. Видимо, Марина принесла её утром и забыла убрать. Шершавая поверхность кожи была тёплой от солнечного света.
Я знала, что этого делать нельзя. Но пальцы сами потянулись к замку. Щелчок показался мне громом среди ясного неба. Внутри лежали документы с гербовыми печатями. Соглашение о...
Я быстро пробежала глазами по строчкам. Пять лет назад был громкий процесс брата Марины. Тогда все удивлялись, почему она не помогла ему, почему их семейный бизнес просто испарился, а Игорь вдруг резко пошёл в гору. Ответ был здесь, на сероватой бумаге.
Марина дала показания против собственного брата. Она фактически уничтожила его карьеру и репутацию, чтобы очистить путь для Игоря.
Дверь за спиной закрылась. Я вздрогнула. Папка выскользнула из пальцев и глухо ударилась о мягкий ковёр. Марина стояла в проёме, прислонившись к косяку. Она выглядела спокойной. Слишком спокойной для человека, чью самую грязную тайну только что вскрыли.
— Ты всё поняла не так, — тихо произнесла она. Её голос был сухим, как осенний лист.
Я медленно обернулась. В кабинете пахло её дорогими духами с нотками лилий. Теперь этот запах казался мне удушливым.
— Не так? — я почувствовала, как к горлу подступает горькая тошнота. — Ты продала родного брата, Марина. Ты дала показания, которые его уничтожили. И всё ради того, чтобы Игорь забрал его долю в бизнесе?
Марина сделала шаг вперёд. На её пальце сверкнул бриллиант. Раньше я смотрела на это кольцо с замиранием сердца. Теперь видела в нём только грязь.
— Алексей был слаб, — она пожала плечами. — Он бы всё равно всё потерял. А так... мы сохранили империю. — Мы? Или ты? — Я годами винила себя. Думала, что я ленивая, бездарная, раз у меня нет такой жизни. Я завидовала тебе до скрежета зубов!
Марина вдруг остановилась. На её лице появилась странная, почти блаженная улыбка.
— Я этого и хотела, — прошептала она. — Мне нужно было твоё восхищение. Твоя зависть грела меня. Знаешь, как приятно заходить в ресторан в туфлях за сто тысяч, когда видишь, как ты украдкой считаешь деньги в кошельке? Это давало мне силы терпеть Игоря.
Это был первый удар. Настоящий, под дых. Она не просто скрывала правду. Она использовала мою боль как топливо для своего эго.
— Ты больна, — я попятилась к окну. — Ты просто чудовище. — Может быть, — согласилась она. — Но я богатое чудовище. А ты теперь знаешь слишком много.
Тяжёлые шаги в коридоре заставили меня замереть. В кабинет вошёл Игорь. Он не снимал пиджак. Его лицо было непроницаемым, как маска из серого камня. Он не был зол. Его спокойствие пугало больше любого крика.
— Марина, выйди, — приказал он.
Она послушно скользнула за дверь, даже не взглянув на меня.
Игорь медленно подошёл к столу. От него пахло дорогим табаком. Он не смотрел на меня, его взгляд замер на папке с документами, которую я всё ещё прижимала к груди. В комнате стало так тихо, что я слышала собственное дыхание — прерывистое, как у загнанного зверя.
— Сколько ты хочешь? — спросил он тихо.
Я замерла. Ожидала криков, угроз, чего угодно, но не этого делового, будничного тона.
— Ты ведь... — мой голос сорвался на хрип.
Игорь достал из кармана серебряную зажигалку. Щелчок металла прозвучал как выстрел. Он прикурил, и сизый дым медленно поплыл по кабинету, застилая его лицо.
— Все продаются. Марина сказала, ты любишь справедливость. Давай купим твою справедливость. Назови цифру, которая позволит тебе спать спокойно в твоей съёмной квартире.
Я чувствовала, как внутри закипает ярость. Это была уже не просто обида на предательство подруги. Это было омерзение. Они оба смотрели на мир как на ценник в витрине.
— Ты не понимаешь, — я сделала шаг вперёд, мои пальцы впились в шершавый картон папки. — Дело не в деньгах. Ты украл эти жизни. Ты подделал подписи... — Там подписи Марины, — перебил Игорь.
Он усмехнулся. Это была страшная, сухая усмешка человека, который давно потерял способность сочувствовать.
— Марина сама принесла тебе эти бумаги, — бросил он, стряхивая пепел прямо на ковёр. — Ты хоть понимаешь это?
Я застыла. Холодная волна пробежала по спине, достигая самых кончиков пальцев.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она знала, что я собираюсь с ней разводиться, — Игорь наконец посмотрел мне прямо в глаза. — Она украла эти документы из моего сейфа месяц назад. И подложила их тебе под нос именно сейчас. Она знала твой характер. Знала, что ты устроишь скандал. Ты для неё — просто дешёвый инструмент, чтобы уничтожить мою репутацию и отсудить половину компании при разводе.
Это был второй удар. Ещё сильнее. Моя искренняя боль, моё желание восстановить правду — всё это было частью чьего-то бизнес-плана. Марина не просто предала. Она использовала мою честность как отмычку.
— Не верю, — выдохнула я, хотя в глубине души уже понимала: это правда. — Спроси её сама, — он кивнул на дверь. — Если, конечно, успеешь.
В этот момент снизу раздался тяжёлый, требовательный стук. Он повторился трижды, сотрясая массивную входную дверь дома. Я вздрогнула. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.
— Откройте! Полиция! — крикнул мужской голос с улицы.
Я посмотрела в окно. На подъездной дорожке, среди аккуратно подстриженных кустов, пульсировали синие и красные блики.
Игорь даже не вздрогнул. Он стоял неподвижно, глядя на тяжёлую дубовую дверь. В замке заскрежетал ключ. Оказывается, у них был ордер, и никто не собирался ждать, пока хозяин соизволит открыть.
— Уходи через сад, — тихо сказал Игорь, не оборачиваясь ко мне. — Что? — я не верила своим ушам. — А как же ты? — Уходи, Света. Тебе здесь делать нечего. Это не твоя война.
Я выскочила на террасу. Холодный ночной воздух больно ударил в лёгкие. Пахло мокрым снегом. Я бежала к калитке, пока за спиной гремели грубые голоса и топот тяжёлых ботинок.
Моя сказка о чужой красивой жизни рассыпалась, как карточный домик под порывом ветра. И самое странное — мне не было страшно. Мне было горько.
Через неделю я всё-таки встретилась с Мариной. Не в её роскошном особняке, который теперь стоял опечатанный и тёмный, а в маленьком сетевом кафе на окраине.
Она сидела у самого окна, вцепившись в чашку остывшего кофе. Без макияжа, с серым лицом, она казалась старше лет на десять. От её былого лоска не осталось и следа.
— Он всё проиграл, — её голос был глухим. — Всё до последней копейки. Даже мои украшения под арестом. Ты же можешь это представить? — Ты сама это устроила, — я присела напротив. — Зачем ты подложила мне те бумаги? — Я хотела его наказать! — она вдруг сорвалась на крик, и пара посетителей за соседним столом обернулись. — Он заплатит за годы моего унижения. За каждую его любовницу.
— И как? — спросила я, глядя ей прямо в глаза. — Полегчало? — Теперь у меня нет ничего, Света, — она опустила голову. — Совсем.
Я смотрела на её дрожащие руки. Раньше я бы отдала всё, чтобы оказаться на её месте, носить её платья, спать в её огромной постели. Сейчас я чувствовала только странную, пустую жалость. Так смотрят на разбитую дорогую вазу — красиво было, а толку теперь?
— У тебя осталась ты сама, — сказала я тихо. — Не смеши меня, — Марина горько усмехнулась. — Без денег я никто. Просто пустое место. Я и замуж-то за него шла, чтобы не быть этим местом.
Тогда я окончательно поняла. Вся её жизнь была декорацией. Красивой картинкой, за которой скрывался холодный, чёрный вакуум. Она не жила, она играла роль. И когда софиты погасли, актриса просто исчезла, оставив после себя лишь усталую женщину в дешёвом пуховике.
Я вышла из кафе и пошла к мосту через реку. Ветер дул в лицо, принося запах большой воды и городского смога. В кармане пальто я нащупала маленькую бархатную коробочку. То самое кольцо с крупным изумрудом, которое Марина подарила мне на день рождения. Мой символ зависти.
Прошло полгода с того дня, когда сказка рассыпалась в прах. Вчера я снова увидела Марину — мы столкнулись в маленькой кофейне, далеко от её прежних пафосных маршрутов. Она была в обычном сером пальто, без привычного сияния бриллиантов на тонком запястье... Взгляд стал другим: резким, сухим, словно выжженным изнутри. Мы просидели за одним столиком десять минут, и я впервые не знала, куда деть свои руки.
Она вкратце рассказала, что муж отсудил абсолютно всё, включая те подарки, которыми она так упоительно хвасталась в соцсетях. Оказалось, за каждым снимком на лазурном берегу стоял детальный отчёт о тратах и бесконечные, изощрённые оскорбления. Чёрт побери, я ведь по-настоящему ненавидела её за это фальшивое благополучие! Моя злость кипела годами, отравляя мои собственные тихие будни. Я верила, что жизнь несправедлива ко мне, а на самом деле она просто берегла меня от этой золотой клетки.
Марина ушла, оставив на столе недопитый, уже совсем холодный кофе. Я смотрела ей вслед и чувствовала только странную, звенящую пустоту в груди. Справедливость восторжествовала? Пожалуй, да. Но удовлетворения нет — есть только горькое осознание того, сколько драгоценного времени я потратила на ядовитую зависть к красивой обертке.
Я ПОНЯЛА ОДНО: нельзя судить о человеке по фасаду, как бы идеально он ни выглядел. Счастье нельзя измерить количеством каратов или нулями на счету, если цена этому — полная потеря себя. Моя жизнь осталась прежней, но я смотрю на неё иначе.
А вы смогли бы простить себе годы, потраченные на зависть к чужой лжи?