Свадьбу в стойбище можно услышать за три дня.
Сначала - как гулкий топот верблюжьих копыт по особым, звонким камням у перевала: это скачут гонцы, разносящие приглашения по дальним стойбищам. Потом - как нарастающий гул голосов и звон посуды: съезжаются родственники, и женщины, смеясь и перебивая друг друга, сбивают в огромных чанах масло для праздничных лепёшек, а мужчины режут баранов, и сладковато-пряный запах жареного мяса смешивается с дымом десятков новых костров. А в сам день свадьбы её можно почувствовать - кожей, как вибрацию самой земли. Воздух гудит от смеха, музыки и сотен быстрых шагов.
Женихом был сын дальнего кузена Салима - Захир, высокий и застенчивый парень с глазами газели. Невестой - Лейла (уже вторая Лейла в моей пустынной истории, но на этот раз - человеческая), дочь старого, уважаемого бедуина из прибрежного племени. Говорили, что они увидели друг друга год назад на большом празднике в Дахабе и с тех пор обменивались взглядами, а потом и записками, передаваемыми через доверенных тётушек. Их союз был желанным, но всё равно - событием, которое должно было скрепить не только две любящие души, но и два больших рода.
Меня, как почётного члена стойбища и «сестру Ягоды», Фатима с утра посвятила в святая святых - женский шатёр, где собиралась невеста и все замужние родственницы. Это был мир, от которого у меня перехватило дыхание. Не от роскоши - от насыщенной, почти осязаемой женской силы. Воздух был густ от запаха хны, розовой воды, жасминового масла и сладкого чая.
В центре, на подушках, сидела Лейла. Её лицо, обычно открытое и весёлое, было сосредоточенным и торжественным, как у воина перед битвой. Её руки и ноги искусные тётушки покрывали сложнейшими узорами из хны - не просто цветочками, а целыми историями: спирали, символизирующие вечность, волны - плодородие, глазки - защиту от сглаза. Рисование хной - это медитация. Тихие напевы, советы старших, смех подруг. Это был её последний день как дочери своего отца. Завтра она проснётся хозяйкой нового дома.
- Каждый узор - это пожелание, - объясняла мне Фатима, наблюдая, как тётя Лейлы выводит на её ладони изящный цветок граната. - Этот - чтобы в доме было много детей и достаток. Этот, что вокруг запястья, - чтобы связь с родом не рвалась. А вот этот, у сердца… - Фатима улыбнулась. - Это чтобы любовь не остывала.
Пока женщины готовили невесту, мужчины возводили на краю стойбища «махдар» - огромный праздничный шатёр из тёмных тканей, расшитых золотыми нитями. Внутри на ковры сносили всё богатство семьи: резные сундуки, медные подносы, вороха расшитых одеял. Это был не просто декор. Это был безмолвный, но красноречивый рассказ о том, в какую семью входит невеста.
С заходом солнца началось главное действо.
И началось оно с мужского танца «арда». Это было не танцевальное представление, а ритуализированное сражение, полное достоинства и дикой энергии. Мужчины, от юношей до седых старцев, выстроились в две шеренги, взявшись за руки. В руках у них были палки или даже старинные мечи. Под резкие, гортанные крики запевалы и барабанную дробь они двигались вперёд и назад, топая ногами в совершенном ритме, их тени, отбрасываемые кострами, прыгали по песку, как духи предков. Это был танец-заявление: мы сильны, мы едины, мы охраняем своих. Захир танцевал в первом ряду, и в его обычно мягких глазах горел стальной огонь. Он больше не был застенчивым парнем. Он был воином, готовым отстроить свой дом.
Потом настал черёд женщин. Если мужской танец был про землю и защиту, то женский - про воду, жизнь и тайну. Под иной, более плавный и чувственный ритм барабанов и высокое зурна (род свирели), женщины вышли в круг. Их движения были волнообразными, исходящими из самого центра тела. Звенели мониста на шеях, развевались яркие платья. Они танцевали, глядя друг на друга, улыбаясь, подбадривая. И в центре этого круга, медленно входя в ритм, закружилась Лейла. Её лицо было закрыто тончайшей, расшитой вуалью, но по тому, как двигалось её тело - грациозно, уверенно, радостно, - было видно: она счастлива. Её танец был рассказом о готовности дарить жизнь, тепло, красоту.
Фатима подтолкнула меня в круг.
«Танцуй! - зашептала она. - Здесь не оценивают, здесь делятся радостью!» И я, забыв про стеснение, попыталась повторить эти плавные движения. И тут же десятки рук мягко поправили меня, десятки голосов одобрительно заулюлюкали. Я не танцевала как они. Я танцевала среди них. И это было божественно.
Пиры сменялись танцами, танцы - песнями. Старики у костра пели протяжные, носовые песни о великой любви и долгих странствиях. Молодёжь отплясывала под более современные ритмы с ритм-машины, подключённой к автомобильному аккумулятору - сюрреалистичное и уморительное сочетание древнего и нового. Я ела до отвала: нежнейшую баранину, томлёную с черносливом, воздушный рис с орехами, лепёшки с горячим сыром. И конечно, бесконечный сладкий чай.
Но кульминация, та, что выжгла эту ночь в моей памяти навсегда, наступила глубоко за полночь. Основное веселье немного стихло. Кто-то дремал, прислонившись к верблюдам. И тогда молодожёнов, Захира и Лейлу, увела в сторону группа самых близких - их свидетели, братья, сёстры. Они отошли подальше от огней, туда, где пустыня была тёмной, а луна - огромной и серебряной.
Под этим немым светилом, на холодном теперь песке, они сели в тесный круг. Не было шума, музыки. Была только тишина, нарушаемая шепотом. И начался древний обряд «ваад аль-камар» - обещание луне.
Самый старший из присутствующих, дядя Захира, взял небольшую чашу с чистой родниковой водой и поднял её к луне.
- Свидетельница ночей, хранительница тайн, - начал он тихим, но чётким голосом. - Ты видела начало мира. Увидь и это начало. Освяти эту воду светом своей верности, что не меркнет.
Он отпил и передал чашу по кругу. Каждый, включая молодожёнов, делал глоток. Это была не клятва перед людьми. Это было обращение к вечности. Потом дядя заговорил снова, обращаясь уже к Захиру и Лейле:
- Вы даёте обещание не только друг другу. Вы даёте его песку, что будет помнить ваши следы. Ветру, что будет разносить вашу историю. Звёздам, что будут светить над вашим шатром в ночь сомнений. И луне - что она всегда увидит вас вместе, даже если тела ваши будут врозь, а мысли - заняты заботой. Обещайте быть щитом друг для друга. Ключом к секретам друг друга. И водой в пустыне усталости друг друга.
И они, глядя не в глаза друг другу, а на луну, тихо, но внятно повторили эти слова.
Никаких «в горе и в радости». Более древние, более пустынные, более сильные слова. В них была вся суть брака в этом жестоком и прекрасном краю: вы - союз выживателей. Вы - маленькое племя из двух человек. Вы строите оазис друг в друге.
Когда круг разомкнулся и все пошли обратно к огням, я осталась стоять, глядя на луну. И мне тоже захотелось что-то пообещать. Не кому-то конкретному. Просто этой ночи. Этой земле. Я прошептала: «Обещаю помнить. Обещаю не забывать этот вкус свободы и эту тяжесть принадлежности. Обещаю носить эту луну в сердце, где бы я ни была».
Утром, когда первые лучи солнца растопили серебро ночи в золото дня, стойбище походило на поле после пира богов. Все спали где попало, улыбаясь во сне. Лейла и Захир уже уехали на рассвете в свой новый, отдельный шатёр, поставленный в получасе езды. Жизнь начиналась заново.
Я шла к нашему шатру, чувствуя приятную усталость в каждой мышце. Навстречу мне, пошатываясь, шла Ягода. Видимо, она тоже всю ночь «веселилась», объедаясь праздничными объедками. Мы остановились, посмотрели друг на друга её мутными и моими сонными глазами. И расхохотались.
Безумная, радостная, бессонная ночь закончилась. Но чувство чуда - осталось. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом дыма и хны. Чудо не сказочной любви, а очень человеческой, прочной, как верблюжья шерсть, и тёплой, как ночной костёр. Любви, которая обещает не счастье, а дом. И под этой пустынной луной это казалось гораздо ценнее.