Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 40
Отдельную, меньшую, но не менее основательно укомплектованную аптечку Надежда лично вручила старшему из охранников – Бонапарту.
– Специально для вас с Андре. Спасибо за службу. Вы всю эту неделю жарились на солнце, никуда не отлучаясь, обеспечивали нам полное спокойствие для работы. Это дорогого стоит.
– Спасибо, мадам, – на французский манер ответил здоровяк на ломаном русском.
– Всегда пожалуйста, – эпидемиолог покровительственно похлопала его по плечу. Бонапарт улыбнулся в ответ. В этом было что-то немного иррациональное: с одной стороны, местные мужчины не признают главенства женщин. С другой – оба охранника, равно и как мужчины-врачи, и даже местные учителя – все за эти несколько дней безропотно признали в Надежде Шитовой безусловного лидера. Не было ни одного спора, ни одного косого взгляда.
Рафаэль вспомнил клинику имени Земского в Питере. Точно такое же отношение у медперсонала там к доктору Эллине Печерской. Это при том, что свой авторитет она заслужила честным трудом и справедливым отношением к людям, а не руганью, криками и психологическим давлением.
Затем несколько аптечек досталось педагогическому коллективу. И снова последовал знакомый, трогательный жест благодарности: ладони, сложенные у сердца, и несколько почтительных, но исполненных достоинства поклонов. Молодые учителя, обычно такие серьезные и сдержанные, сейчас выглядели смущенно, но их глаза светились искренней признательностью. Они все понимали без перевода. Один из них, самый юный, с едва пробивающимся пушком на щеках, тихо сказал Хадидже, стесняясь своего французского:
– Скажите мадам Надежде… Мы здесь останемся до самого вашего отъезда, до самого утра. Джамила попросила каждого из нас лично: последний день должен пройти в полном порядке и спокойствии. Так что можете не волноваться.
После ужина – простой каши с тушенкой, которая сегодня показалась особенно вкусной, – когда лагерь погрузился в предвечерние сумерки и запели цикады, Надежда отвела Рафаэля в сторону, подальше от всеобщего оживления и смеха, доносившегося от костра, где Зизи пыталась учить местных педагогов русской частушке. К счастью, вполне приличной:
– Кабы, кабы да кабы
На носу росли грибы,
Сами бы варилися
Да и в рот катилися.
– Слушай, Рафаэль, – начала эпидемиолог тихо, деловым тоном. – Что там у нас с остатками продуктов и воды? Подсчитывал?
– Воды немного, – Рафаэль почесал затылок, вспоминая. – Четыре ящика неполных, литров триста, наверное. Продуктов – сухпайков, круп, консервов – еще дня на три, если экономно, на нашу команду.
– Отлично. Давай разделим все эти остатки между всеми – и между нашими, и местными учителями и врачами, охранниками. Понемногу, поровну. И воду тоже. Себе оставим строго на завтрак и в дорогу – тут до Кидаля, если неспеша и без приключений, часа три ехать. А все остальное пусть африканцы заберут домой – хоть какая-то практическая помощь семьям. Зачем нам это тащить обратно в базу? Там своих запасов хватает.
– Отличное решение, – сказал Креспо и ощутил, как ему приятно: Надя вполне могла такое решение принять единолично, однако же попросила его совета, что говорило о повышении его авторитета в её глазах.
Через Хадиджу, которая, казалось, была вездесуща, Надя передала доктору Туре и его двум помощникам, молодым терапевтам, только начинающим постигать азы медицины, что завтра на рассвете они сами привезут им все подготовленные медикаменты прямо к их фельдшерскому пункту. Пусть придут сюда чуть свет, покажут точную дорогу и помогут с окончательной погрузкой в машину.
Тиррол в ответ лишь благодарно кивал, его лицо в свете костра выражало такое облегчение и надежду, что не требовалось слов. Это была не просто передача имущества, а ответственности и маленькой, но важной частички уверенности в завтрашнем дне.
– Рафаэль, а теперь займись продуктами, – распорядилась Надежда достаточно громко, чтобы слышали все, переводя взгляд с медицинских запасов на соседний ряд ящиков с провизией. – Всё по тому же принципу, как договаривались. Всё по тем же принципам: делим на всех. Каждый из команды постарался на славу. Без врачей мы бы зашивались тут еще неделю, а без учителей сидели бы на одних сухпайках, к тому же они очень хорошо морально готовили местное население. Ну, и Бонапарт с Андре, конечно, тоже молодцы. На дорогу, на всякий случай, отложи немного консервов и воды, но по минимуму – ровно столько, чтобы до базы дотянуть без проблем.
Хадиджа перевела местным сказанное, те разулыбались и принялись оживлённо обсуждать нежданные подарки.
Рафаэль кивнул и вместе с Андре, молчаливым и невероятно сильным парнем из охраны, с которым за неделю они обменялись парой десятков фраз, но научились понимать друг друга с полуслова, принялись методично потрошить ящики. Ловкими движениями опытных рук вскрывали картон, вынимали банки и пакеты, сортируя их на еще не остывшей от дневного зноя земле. Вскоре образовались аккуратные стопки: тускло поблескивающая в последних лучах солнца тушенка, банки с фасолью в томатном соусе, горох. Рядом выстроились упаковки с пресными, но сытными армейскими галетами, несколько пачек печенья с изюмом – редкое здесь лакомство.
Хадиджа, взяв на себя роль не только переводчика, но и дипломата, несколько раз терпеливо повторяла что-то доктору Туре и его помощникам. Но те лишь переминались с ноги на ногу, сгорбившись и смущенно опустив глаза в пыль у своих босых ног. Руки их висели плетьми, не решаясь протянуться к сложенным богатствам. Они стеснялись брать, не желая, возможно, оказаться в долгу у белых людей, или просто не привыкли к такой щедрости.
– Хадиджа, скажи им, – твердо, но без давления произнесла Надежда, подходя ближе к группе смущенно переминающихся местных помощников. – Что они отлично поработали. Без их поддержки мы бы здесь и за месяц не сделали того, что смогли выполнить за неделю. Это не милостыня и не в долг, а их честная доля за труд. Практическая благодарность. Я вижу, у них у всех есть семьи, дети, родители. Деньги у меня есть, афрофранки, я могу дать и их, – она похлопала по карману штанов, где зашуршал плотный конверт, – но здесь, в Тесалите, на них особо ничего не купишь. До ближайшего рынка – полдня пути по разбитой дороге. А банка фасоли или тушенки сегодня вечером – это уже ужин на всю семью. Так что пусть берут продуктами. Это самое практичное и самое честное, что мы можем сейчас сделать.
Её слова, переведенные Хадиджей, наконец сломили неловкость. Доктор Туре первым выдохнул, кивнул, и по его лицу расплылась не просто улыбка, а выражение глубокого облегчения и понимания. Он что-то быстро и горячо сказал своим товарищам на их родном наречии, и те, уже без тени смущения, осторожно, почти благоговейно начали помогать Рафаэлю и Андре формировать отдельные, равные по объему комплекты для каждого из местных помощников.
В каждом мешке аккуратно укладывали консервы, упаковки макарон, бутылки с маслом, банки со сгущенкой – целое сокровище в этих пустынных местах. Для Джамили, учитывая её пусть и неофициальный, но истинный статус директора школы, которая приютила всех на несколько дней, собрали отдельный, чуть больший мешок, добавив туда еще и соль, и несколько пачек чая, и даже маленькую, бережно хранимую плитку шоколада. В ответ её темные, мудрые глаза засветились бездонной благодарностью, она украдкой смахнула выступившие слёзы и прижала руки к груди в немом жесте, понятном на всех языках.
И снова наступила эта внезапная, тотальная африканская ночь. День не угасал постепенно – он будто проваливался в яму, и на его место мгновенно накатывалась бархатная, густая темнота, в которой сразу загорались мириады звезд, таких ярких и близких, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Воздух, еще хранивший дневной жар, наполнился оглушительным, монотонным стрекотом цикад и назойливым, зудящим роем насекомых, бьющихся о противомоскитные сетки.
И наступила тишина. Не абсолютная – ночная жизнь саванны шелестела и шуршала вокруг, доносились какие-то далекие, непонятные крики, треск веток. Но человеческая деятельность замерла, создавая вакуум, который тут же заполнился мыслями и чувствами.
Хотя все уже улеглись на раскладушках или даже на полу, спать, казалось, никто не хотел. Это было странное, немного взвинченное состояние накануне перемен, смесь глубокой усталости и нервного подъема. Из-за тонкой глинобитной стенки доносилось сдержанное, приглушенное хихиканье девушек – Зизи, Жаклин и Розалин о чем-то шептались, перебивая друг друга, их голоса звучали взволнованно и радостно.
Они делились впечатлениями о детях, которых лечили, строили планы на завтрашнюю дорогу, вспоминали смешные моменты за день. Бонапарт с Андре, притушив фонарик до тусклого, призрачного свечения, о чем-то негромко, по-деловому совещались, вероятно, о графике ночных постов и порядке погрузки оборудования на заре.
Рафаэль лежал на спине, укутавшись в спальник с головой, чтобы хоть как-то защититься от проникающих комаров, и смотрел в темноту. Мысли текли медленно, вязко, устало. «Завтра, – думал он, – мы будем на базе. Там нормальная, устойчивая связь, не это прерывистое эхо и хрип в рации пополам с треском, заставляющий кричать и повторять каждое слово. Можно будет, наконец, нормально позвонить Лере, услышать ее голос без помех, ясно и четко, рассказать про все это… про шахтеров с их молчаливой выносливостью, про местных врачей, которые работают за идею и горсть зерна, про детей, которые перестали бояться уколов и тайком дарили нам самодельные браслетики из травы. И там будет… душ. Настоящий, горячий душ, с напором, с мылом, который смывает не просто грязь, а весь этот слой усталости и пыли, эту липкую пленку чужого страдания».
Эта мысль, простая и почти животная, затмила собой все остальные – и глубокую усталость, и легкую, ноющую грусть от расставания с этим клочком земли, ставшим почти своим за неделю, и смутное, привычное уже беспокойство о завтрашнем дне, о новых точках на карте, о чуме, о которой с таким спокойным тоном говорила Надя. В данный момент самым главным, самым вожделенным чудом на свете стал именно он – душ, который даже Леру вытеснил из мыслей испанца.
Рафаэль закрыл глаза, уже почти физически ощущая упругие струи почти обжигающе горячей воды, смывающие с кожи, с волос, из пор липкую рыжую пыль Тесалита, едкий пот семи рабочих дней, въевшийся запах дыма костров, лекарств, пота и много еще всяких разных, не поддающихся описанию оттенков жизни на краю пустыни. Он представлял, как вода течет по лицу, и он не открывает рот, чтобы попить, как в полевых условиях, а просто подставляет ее потоку спину, плечи, зажмуривается от блаженства, чувствуя, как мышцы понемногу оттаивают и расслабляются. И под этот сладкий, миражный, почти осязаемый образ он и уснул, его дыхание выровнялось и слилось с ночным гулом, а за стеной ещё долго и взволнованно шептались девушки, и в небе над Тесалитом холодно и равнодушно сияли далёкие созвездия, наблюдая за крошечным человеческим лагерем, затерянным в бескрайней темноте саванны.