Можно купить ружьё, дом, лопату, почку, всё золото мира, картину, корзину, котомку, животное модной породы, внешность, авторучку. Если есть деньги, много всего можно купить. Или не покупать, наслаждаясь сознательным аскетизмом...
Любое приобретение будет лишь актом потребления. Иногда аскетизм – тоже. Когда он становится новой красивой упаковкой для вечно голодного «я». Знакомые удивятся, возможно – отвернутся, но обсуждать будут долго.
Хлеб, однако, не приобретение. Закончился хлеб – история не про еду. Не про покупку или готовку. Это про плоть, из которой ткётся всё – от простой молекулы до всего неживого и живого и даже людского тела. Не покупка или приготовление хлеба, но его обретение. Хлеб нельзя выбрасывать. Его нужно съесть. В крайнем случае – скормить тварям. Хлеб, испорченный до состояния, когда его не поест даже птица – трагедия, а не бытовое недоразумение.
Мы разучились печь хлеб. Русские женщины, не пекущие хлеб, уже наполовину бесплодны, даже когда многодетны. Не умеем и не хотим – здесь главная беда, а не в забавных писках о правах и феминитивах. Этот провал столь же глубок, как неумение мужчин высечь огонь...
В лучшем случае – хлебопечка. Обычно – поход в магазин, который, если вопрос встал о хлебе или в том числе о хлебе, не акт потребления, а путешествие на край ночи за первоплотью.
Теперь вы тоже в курсе.
* * *
…и вот я одеваюсь. За окном, где-то бесконечно далеко внизу, излёт больного московского ноября – вечные сумерки, нечто моросящее, попытки не ко времени ярко-зелёной, почти изумрудной среди серо-коричневого сезона травы – расти и многих-разных цветов – цвести. Новая реальность. Пародия на Крым, потому что в итоге зима всё равно надолго одержит верх, загнав траву и прикончив припозднившееся цветение. Правда, в прошлом году зима приуныла и в январе на грядке в Подмосковье нашлась зелень петрушки, уже не говоря о дикоросах для самых утончённых эстетов.
Пространство перед лифтом серое, разница лишь в оттенках. Серые – даже растения в горшках на столике у окна и сам стол, и окно, и горшки и всё, что оказывается в этом пространстве. Внутренности самого лифта – тоже серые. Это надо пережить. Кнопки лифта не светятся. Потоп, случившийся ещё весной, напрочь отбил у них желание сообщать, куда же я всё-таки еду. В шахте что-то дрожит и постукивает. Там давно уже развивается отдельная от жильцов дома жизнь и однажды она скажет своё «аз есмь».
У подъезда на лавочке курит сумасшедшая девушка. Никто не знает, сколько ей лет. Может 18, а может и все 35 – она всегда выглядит одинаково. Я встречаю её либо на лавочке у подъезда, либо на лестнице, которая вместо лифта для самых стойких. У девушки невероятно тонкие пальцы, она держит ими сигареты, телефон и ещё что-то, у неё в руках постоянно какие-то предметы, она ходит зигзагами и одевается как хиппи, если бы сейчас были хиппи. Но она – нет. Девушка в основном говорит сама с собой о происках странных сущностей, крадущих жизнь. Либо молчит и перепугано смотрит.
На газоне у дома пластмассовые пальмы торчат прямо из желто-зелёной сныти. Лютый сорняк, в городе она смотрится почти уютно. Как и любое зелёное существо. Всё, что не пластик и не камень – уютно. Пытаются цвести тёмно-бордовые розы. В конце ноября. И, да, я в отличии той девушки не сошла с ума. У даже меня есть… нет, не справка, а фотографии этих роз.
Я думаю о хлебе. Который я не умею готовить даже через хлебопечку. Хлеб и пиво – нам доступны только их бледные копии. Я не знаю, ела ли хоть однажды настоящий хлеб. Скорее всего ела. Настоящего пива не пила точно. Каждая лиана хмеля напоминает мне об этом… Я думаю о хлебе, о его формах, вкусах и запахах. Хлеб – насущный, но он не пища, он то, что «даждь нам днесь». Люди и хлеб были созданы одновременно, созданы друг для друга, и одно не может без другого. Люди без хлеба превращаются в вещи, хлеб без людей теряет смысл жизни.
Магазин – через двор. На деревьях дрожат редкие листья: боятся оторваться и сгинуть. Всё равно оторвутся и сгинут… Кутаясь от висящей в воздухе мороси, сворачиваю с чёрного, не высыхающего уже много недель, асфальта, на грязь тропинки. Так короче. Ноги скользят. Липа ещё держит множество семян-шариков, свисающих на тонких ножках. Останавливаюсь, фотографирую красивую ветку. Срываю немного шариков и сую в карман. Я хожу здесь уже 18 лет. Я помню, о чём думала год назад, вот так же идя здесь, по этой тропинке, за хлебом. Как поворачивая, решила, что ход мыслей неверен.
Придерживаю кому-то дверь магазина. Внутри – ярко, жарко и шумно. Яркий свет впивается в глаза, жара, кажется, плавит воздух, шум наваливается и на какое-то время лишает воли. Но я чувствую запах хлеба – без него весь этот карнавал красок, запахов, потоков тепла, голосов, музыки, щелчков невидимой техники просто потерял бы смысл.
Преодолевая рой толкающихся курток и пальто, интонаций – тихих и громких, низких и высоких, разноцветные пятна – их суть не ясна, вязкую жижу подсовывающих себя то ли товаров, то ли их муляжей, проходя мимо бесконечного ряда хлебных вин, как раз мимо каких-то сладких бесформенных существ в маленьких прозрачных пакетах (вроде шевелились), я прихожу к хлебу.
Он образовался на заводе. Усталые люди, ругаясь, произвели его для меня, вылив в невообразимого размера чаны средства для вкуса и запаха, а ещё дрожжи, которые не совсем дрожжи, перемешав ледяными механическими лопастями, и, разделив, наконец отправили дозревать в инкубатор. Настоящая здесь только мука – я видела её младенчество на поле, я гладила её, прошептав «желаю тебе стать хорошим хлебом» и она мне ответила нежной волной, побежавшей от меня за горизонт.
Но лучше уж так, чем никак. Хлеб у меня в руках. Мир замер. Свет, жара и шум притихли. Курток и пальто поубавилось. Да и если тщательно присмотреться, здесь есть только я и хлеб. На кассе у женщины лицо колобка – круглое, белое, с узкими прорезями кукольных глазок. За её спиной – маленькие разноцветные бутылки, кажется, я видела похожие в каком-то магазине игрушек.
Обратный путь – тороплив и скомкан. Собаки оскалено лают в пустоту, машины, истерично сигналя, делят пространство, даже начинающийся дождь отдаёт суетливостью и, как будто извиняясь, переходит обратно в морось.
* * *
Хлеб должен рождаться, вызревая как ребёнок, в печной утробе, чтобы послужить людям, напитав их своей живой плотью. Иногда хлебу везёт и он оказывается причастием.
Я несла домой красивый инкубаторский батон. Золотистый, блестящий, душераздирающе пахнущий. Мучительно хотелось, как в детстве, отломить кусочек. Страх перед всей грязью района на двери магазина, которую я только что трогала, перевесил. Густая тяжесть хлеба ощущалась в рюкзаке, как нечто почти запретное...
.
Придти домой. Вымыть руки. Достать. Положить на стол.
Взять в руки нож.
Резать. Резать.
.
Наталья Макеева, https://dzen.ru/nmakeevaz
20 декабря 2025 года – 2 января 2026 года
Реальная Россия