— Держи, Полинка, да покрепче, это тебе не просто конвертик, а, считай, фундамент вашей новой, сладкой жизни! — зычный голос тетки Тамары, казалось, заполнил собой всё пространство нашей тесной прихожей, заглушая даже шум работающего лифта.
Я едва успела вытереть руки о передник, как мне в ладони лег плотный, увесистый прямоугольник, перетянутый золотистой лентой. Он был тяжелым. По-настоящему тяжелым, словно внутри лежал не бумажный вкладыш, а как минимум плитка шоколада, или… пачка денег. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и забилось там тревожной птицей.
— Осторожнее, говорю! — гаркнула Тамара, сбрасывая с необъятных плеч тяжелую норковую шубу прямо на руки моему мужу, Андрею. — Там сумма такая, что руки дрожать должны от уважения. Мы с дядей Борей и Ларисочкой решили: хватит вам копейки считать. Если уж помогать родне, так с размахом! Тут вам и на плитку итальянскую хватит, и на ванну чугунную, а если с умом подойдете — то и кухню закажете.
— Спасибо, тетя Тома, — прокряхтел Андрей, сгибаясь под весом натурального меха, от которого разило удушливой смесью дорогих духов «Красная Москва» и морозной свежестью. — Проходите, мы уже заждались, стол накрыт.
— Видим, что накрыт, запах аж на лестничной клетке стоит, — фыркнула моя двоюродная сестра Лариса, протискиваясь мимо меня.
Она даже не подумала разуться, сразу направилась к зеркалу в коридоре, цокая каблуками по нашему старому, потертому линолеуму.
— Ой, Полин, ты что, снова набрала? Или это платье такое… бабское? — Лариса скривила губы, разглядывая мое отражение. — Оно тебя полнит килограмм на пять, не меньше. Прямо тумбочка.
Я стиснула зубы так, что челюсть свело. К щекам прилил горячий, злой румянец. Пальцы невольно сжали заветный конверт. «Терпи, Полина, — приказала я сама себе, делая глубокий вдох. — Просто терпи. В этом конверте — твое избавление от кредитной кабалы. Они хамы, это известно давно, но сегодня они — твои спонсоры. Ради ремонта можно и потерпеть».
— Платье новое, свободного кроя, сейчас так модно, — сухо ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Я аккуратно, словно хрустальную вазу, положила конверт на комод, на самое видное место, предварительно смахнув оттуда несуществующую пылинку.
— Проходите в комнату.
— Ну, поглядим, чем потчевать будете, — пробасил дядя Боря, наконец-то появившись в дверном проеме.
Он был похож на огромный, нахмуренный шкаф, который недоволен тем, что его переставили.
Мы прошли в гостиную. За столом моментально воцарилось напряжение, плотное и вязкое, как кисель. Казалось, его можно резать ножом вместе с хлебом. Но родственники мужа, уверенные в своей неотразимости и правоте, этого совершенно не замечали. Они чувствовали себя хозяевами положения. И, судя по толщине конверта, белеющего на комоде, у них были на то веские основания.
Я потратила на этот стол всю свою квартальную премию. Красная рыба — семга слабой соли, икра, три вида салатов со сложным декором, запеченная буженина, которую я мариновала в специях двое суток, чтобы мясо таяло во рту. Мне до боли, до дрожи хотелось, чтобы всё было идеально. Чтобы, получив их «щедрый дар», я не чувствовала себя бедной родственницей, а знала, что отработала каждый рубль своим гостеприимством и кулинарным мастерством.
— Рыба, конечно, суховата, — безапелляционно заявила тетка Тамара, отправляя в рот огромный, полупрозрачный ломтик семги, стоившей мне целое состояние.
Она жевала медленно, демонстративно причмокивая, словно дегустатор в мишленовском ресторане, которому подали протухшую селедку.
— Ты, Полинка, небось, по акции брала? Размораживала в микроволновке? Структура волокон нарушена, воды много.
— Это охлажденная рыба, тетя Тома, вчера купила на рынке, — тихо, но твердо ответила я, накладывая салат Андрею.
Муж сидел, опустив глаза в тарелку, и старался стать как можно незаметнее. Он знал характер своей тетки не хуже меня.
— Ну не знаю, не знаю, — не унималась Тамара, вытирая жирные губы салфеткой и тут же небрежно бросая ее рядом с тарелкой, прямо на скатерть. — Мы-то привыкли к другой рыбе, к настоящей. Ну да ладно, с голодухи и это пойдет. Не выбрасывать же.
— Мам, передай икру, — капризно протянула Лариса, брезгливо ковыряясь вилкой в «Цезаре». — Только масла там много не мажь, я на строгой диете. Хотя, судя по столу, в этом доме о здоровом питании и не слышали. Майонез, жир, углеводы… Ужас какой-то. Полин, ты бы хоть овощную нарезку нормальную сделала, сельдерей там, рукколу, а то, как в деревне — картошка да хлеб.
Я молча, сжав зубы до скрипа, подвинула к ней хрустальную икорницу. Внутри меня закипала злость, горячая и темная, но взгляд то и дело, как примагниченный, возвращался к комоду. Пухлый белый прямоугольник манил и обещал решение всех проблем.
Я мысленно прикидывала: если там пятитысячные купюры, то это может быть и сто, и двести тысяч рублей. Даже если тысячные — сумма всё равно внушительная, хватит заткнуть дыры в бюджете. Ради этого можно потерпеть и критику моей стряпни, и бестактность Лариски, и этот снисходительный тон.
— А выпивка у нас какая? — вдруг оживился дядя Боря, отодвигая пустую тарелку, на которой осталась только горка костей. — Надеюсь, не то пойло из супермаркета по акции «две по цене одной», что вы в прошлый раз выставили? У меня от него изжога три дня была.
Андрей встрепенулся, словно его ударили током.
— Нет, что вы, дядя Боря. Я взял хорошее, грузинское вино, выдержка пять лет, «Мукузани»…
— Вино? — перебила тетка Тамара, скривившись так, будто раскусила гнилой орех. — Андрюша, ну ты же прекрасно знаешь, что отец пьет только крепкое. И желательно не тот суррогат, что клопами воняет. У вас же, я помню, стоял «Blue Label» в баре? Мы когда летом заходили стремянку одолжить, я видела синюю коробку.
Я замерла, не донеся вилку до рта. Тот виски нам подарили на свадьбу партнеры Андрея по бизнесу. Это была неприкосновенная бутылка. Мы берегли его для особого случая — хотели открыть, когда выплатим ипотеку или когда родится ребенок. Он стоил как половина моей зарплаты.
— Это коллекционный, теть Том… — начал было Андрей, голос его дрогнул.
— Ой, да брось ты жадничать! — махнула она рукой, и ее массивные золотые браслеты звякнули, как кандалы. — Мы вам на ремонт такие деньжищи отвалили, а ты бутылку для родного дядьки жалеешь? Не по-людски это, Андрюша. Не по-родственному. Мы к вам со всей душой, с открытым кошельком, последние сбережения, можно сказать, вытряхнули, а вы…
Она демонстративно отвернулась, поджав губы, и начала разглядывать узор на обоях, всем своим видом показывая глубочайшую обиду. В комнате повисла тяжелая, звенящая пауза. Лариса перестала жевать и с интересом переводила взгляд с матери на нас.
— Андрей, — процедила я сквозь зубы, глядя прямо в глаза мужу.
В моем взгляде читалось: «Не смей». Но потом я посмотрела на конверт. Если там действительно двести тысяч… бутылка виски — это малая плата.
— Принеси виски, — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то ломается.
Муж виновато посмотрел на меня, плечи его поникли. Он не стал спорить. Молча встал и пошел к бару.
— Вот и умница, — сразу подобрела тетка Тамара, победоносно оглядев стол и расплываясь в хищной улыбке. — Ларочка, накладывай себе еще буженины, пока горячая. А то остынет — вообще есть невозможно будет, сухая, как подошва.
Следующий час превратился в изощренную пытку. Бутылка элитного виски, которую мы хранили три года, опустела пугающе быстро. Дядя Боря, раскрасневшись и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, начал рассказывать одни и те же армейские байки тридцатилетней давности, требуя полного внимания и громкого смеха в нужных местах.
Лариса ковырялась в тарелке, выискивая куски «посимпатичнее», и демонстративно откладывала в сторону то, что ей не нравилось, словно инспектор санэпидемстанции, обнаруживший таракана.
— А ремонт вы, конечно, затеяли вовремя, — вещала Тамара, размахивая вилкой с наколотым маринованным грибом, с которого капало масло прямо на скатерть. — Только прошу вас, умоляю, не берите дешевые обои в цветочек. Это сразу видно. Нищебродство. Совок. Вот мы Ларисочке в квартире сделали венецианскую штукатурку с перламутровым отливом. Дорого, конечно, но зато как смотрится! Уровень! Элита!
— У нас бюджет ограничен, — сдержанно, пытаясь сохранить остатки достоинства, заметил Андрей.
— Был ограничен! — хохотнула тетка, подмигивая мне и тыкая вилкой в сторону комода. — А теперь, с нашим-то царским подарочком, можете разгуляться. Я там специально побольше положила, чтобы вы не позорились с бумажными обоями. Сделайте по-человечески, чтобы гостей не стыдно было позвать.
— Спасибо, — выдавила я, чувствуя комок в горле. — Мы очень ценим вашу помощь.
— Ценим-ценим… — передразнила Лариса, закатывая глаза. — Вина еще налей. И салфетки закончились, у меня руки жирные. Хозяйка, ау! Ты спишь, что ли?
Я встала и вышла на кухню якобы за салфетками. Мне нужно было выдохнуть. Руки дрожали, колени подгибались. Хотелось схватить тяжелую хрустальную салатницу и швырнуть ее в стену. Или в них. Выгнать вон, захлопнуть дверь и никогда больше не слышать их голосов.
Андрей зашел следом, плотно прикрыв дверь, чтобы не было слышно нашего шепота.
— Мариша, ну потерпи немного, — зашептал он, обнимая меня за плечи и прижимая к себе. — Они скоро уйдут. Зато с деньгами будем. Представь, закроем кредит за прошлый год, плитку купим нормальную… Ну такие они люди, что поделать. Родню не выбирают, какая есть.
— Это не люди, Андрей, это саранча, — прошипела я, отстраняясь и глядя на него полными слез глазами. — Они сожрали твой коллекционный виски, они унижают меня в моем же доме, критикуют каждое блюдо, они ведут себя так, будто купили нас с потрохами!
— Ну так по факту они нас сегодня и спонсируют! — развел он руками, пытаясь найти оправдание. — Ты видела конверт? Он реально толстый, сантиметра полтора! Тетка Тамара, конечно, хабалка базарная, но она не жадная, когда дело доходит до показухи. Она любит широкие жесты, любит, чтобы ей в ноги кланялись. Там точно крупная сумма. Потерпи, ради бога, еще часок.
Я глубоко вздохнула, глядя на свое отражение в темном окне. Усталое лицо, сжатые в нитку губы, потухший взгляд.
— Ладно. Чай и торт. И пусть уматывают.
— Вот и умница.
Когда я вносила торт — огромный домашний «Наполеон», над которым корпела всё утро, раскатывая шестнадцать тончайших коржей, — тетка Тамара уже громко обсуждала с дочерью, что у меня в квартире «пахнет старостью и бедностью» и надо бы поменять шторы, а лучше — вообще сжечь эту мебель.
— О, десерт! — воскликнул дядя Боря, потирая руки. — Надеюсь, крем не маргариновый? А то у меня изжога будет, вы же знаете.
— На сливочном масле, восемьдесят два процента жирности, и на деревенских сливках, — отчеканила я, с грохотом ставя торт на стол. — Натуральнее не бывает.
— Проверим, проверим, — скептически хмыкнула Лариса, недоверчиво разглядывая коржи.
Мы разлили чай. Атмосфера немного разрядилась, видимо, алкоголь и сытость наконец-то сделали свое дело. Родственники осоловели, расслабились, развалились на стульях.
— Ну что, — Тамара отодвинула пустую чашку и вальяжно, по-хозяйски откинулась на спинку стула. — Может, посмотрите наш подарок? А то лежит там, пылится, скучает. Интересно же, на что рассчитывать будете. Мы старались, собирали, от сердца отрывали.
— Да, открывайте! — подхватила Лариса, оживляясь. — А то сидите кислые, как на поминках, хоть порадуетесь.
Андрей вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула.
— Хорошо. Я как раз хотела поблагодарить вас сейчас, пока мы все за столом.
Я встала, на ватных ногах подошла к комоду и взяла конверт. Он был тяжелым. Эта приятная, обнадеживающая тяжесть вселяла веру в лучшее. Я вернулась к столу, чувствуя на себе жадные, выжидающие взгляды. Тетка Тамара сияла самодовольством, раздуваясь от гордости, дядя Боря ковырял в зубах зубочисткой, Лариса с ехидной ухмылкой наблюдала за моими руками.
— Спасибо вам большое, — сказала я искренне, развязывая тугую золотую ленту. — Для нас это действительно важно. Ремонт стоит, и ваша помощь очень кстати. Мы не забудем.
— Открывай уже, не томи! — рявкнула тетка, не выдержав паузы.
Я надорвала край плотной бумаги. Внутри действительно виднелась пачка. Сердце забилось где-то в горле. Я сунула руку внутрь и вытащила содержимое на свет божий.
На стол, рядом с недоеденным куском «Наполеона» и пятном от соуса, легла толстая стопка.
Сверху лежала пятитысячная купюра. Красивая, оранжевая, хрустящая. Хабаровск.
Снизу, как я увидела, когда машинально перевернула пачку, тоже была купюра — тысяча рублей. Ярославль.
А вот между ними…
Я замерла. Время остановилось. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают дешевые часы на стене и как шумит холодильник на кухне. Даже дядя Боря перестал ковырять в зубах и застыл с открытым ртом.
Между двумя купюрами был зажат толстый, плотный слой глянцевого картона.
Дрожащими, непослушными пальцами я начала перебирать эту «начинку». Это были не деньги.
Это были открытки. Старые, пожелтевшие.
Бесплатные рекламные флаеры из супермаркетов: «Скидка на куриные окорочка», «Акция на стиральный порошок».
Карманные календарики за прошлый и позапрошлый год с изображением щенков и котят.
И, чтобы создать идеальный объем и плотность, — аккуратно, по линеечке нарезанные прямоугольники из плотной обложки какого-то старого глянцевого журнала.
Вся эта макулатура была тщательно, с любовью подогнана под размер купюр. С торцов это выглядело как идеальная, плотная банковская пачка («кукла», как говорят мошенники).
Всего денег: шесть тысяч рублей.
И полкилограмма отборного, нарезанного вручную мусора.
— Что это? — тихо, почти шепотом спросила я, поднимая глаза на Галину. Голос мой звучал чужим, глухим.
Тетка покраснела. Не от стыда, нет. Её мясистое лицо пошло багровыми пятнами, глаза забегали по сторонам.
— Ой… — выдавила она, неестественно, визгливо хихикнув. — Ларочка, доча, это что такое? Мы что, перепутали конверты?
Лариса поперхнулась чаем, закашлялась, брызгая слюной на стол.
— Я? Ты же сама собирала! Я вообще ни при чем! Я говорила тебе…
— Нет, ну точно перепутали! — заголосила Тамара, перебивая дочь и начиная активно жестикулировать пухлыми руками. — Это, наверное, тот, пробный! Я там просто примеряла, как будет выглядеть, чтобы солидно было… А настоящий, с деньгами, видимо, дома остался! На тумбочке! В коридоре! Ой, какая оказия! Боря, ты куда смотрел, когда мы выходили?! Старый пень!
— Я? — опешил дядя, выпучив глаза. — Ты мне дала, я и положил в карман. Откуда я знал…
— Ну ты и дурак! — накинулась она на мужа, явно пытаясь переложить вину. — Перепутал! Ой, Полинка, ну ты не обижайся, с кем не бывает! Ха-ха! Ну, шесть тысяч тоже деньги, на банку краски хватит. А остальное мы потом… как-нибудь… при случае… завезем.
Я смотрела на этот цирк уродов. На их бегающие, лживые глазки, на жирные пятна на моей праздничной скатерти, на пустую бутылку коллекционного виски, на гору грязной посуды, которую мне предстояло мыть.
Внутри меня что-то оборвалось. Лопнула та самая пружина терпения, которую я сжимала годами, пытаясь быть хорошей невесткой, хорошей хозяйкой, хорошим человеком.
— «Пробный конверт»? — переспросила я ледяным тоном, от которого, казалось, температура в комнате упала на десять градусов. — Вы хотите сказать, что специально сидели вечером, вырезали картон из журналов, подбирали старые календарики по размеру денег, чтобы «примерить», как это будет выглядеть? Вы тратили на это свое время?
— Ну зачем ты так буквально… — начала Тамара, теряя свой пафос и отодвигаясь от стола. — Ну шутка, может, такая! Розыгрыш! Праздник же, настроение поднять хотели! Сюрприз!
— Розыгрыш, — повторила я, пробуя это слово на вкус. Оно горчило. — Значит, вы пришли в мой дом. Сожрали продукты на пятнадцать тысяч. Выпили виски за тридцать тысяч. Облили грязью мою еду, мой ремонт, мое платье, мою фигуру. И всё это ради того, чтобы вручить мне шесть тысяч и стопку макулатуры, назвав это «фундаментом будущего»?
— Полина! — воскликнул Андрей, вскакивая. — Успокойся…
— Нет, Андрей, ты помолчи! — рявкнула я так, что муж вжался обратно в стул и побледнел.
Я взяла эту позорную стопку. Она жгла руку. Я размахнулась и со всей силы швырнула её в центр стола.
— Кушайте! — крикнула я.
Стопка врезалась в огромную хрустальную салатницу с остатками оливье. Салат взметнулся фонтаном. Календарики с собачками, рекламные флаеры, куски картона разлетелись веером, щедро покрытые майонезом и горошком. Они шлепались в тарелки гостей, на их одежду, на лицо Ларисы.
Пятитысячная купюра плавно спланировала прямо в чашку с чаем дяди Бори.
— Вон, — сказала я тихо, но так страшно, что сама испугалась своего голоса.
— Что? — Тамара вытаращила глаза, смахивая с груди кусок колбасы. — Ты как с матерью разговариваешь? Мы старше! Мы родня! Ты спятила?!
— ВОН ОТСЮДА! — заорала я, указывая дрожащей рукой на дверь. — Забирайте свои календарики, свои вонючие шубы и валите! Чтобы духу вашего здесь не было через минуту! Иначе я полицию вызову! Скажу, что вы мошенники!
— Андрюша, ты слышишь? — визгливо закричала тетка, вскакивая и опрокидывая стул. — Она нас выгоняет! Твою родную тетку! Скажи ей! Уйми свою истеричку!
Андрей медленно поднял глаза. Он посмотрел на разбросанный мусор на столе, смешанный с едой. На пустую бутылку из-под «Blue Label». Потом перевел взгляд на перекошенное злобой лицо тети Тамары.
— Вы слышали, что сказала хозяйка, — глухо, но твердо произнес он. — Уходите.
— Да вы… Да вы пожалеете! — зашипела Лариса, хватая сумку и отряхиваясь от майонеза. — Больше ни копейки от нас не увидите! Мы вас из завещания вычеркнем!
— Мы и так от вас ни копейки не видели, — отрезала я. — Только убытки и грязь.
— Пойдем, Боря! — скомандовала Тамара, величественно (насколько это было возможно с куском укропа на щеке) направляясь в коридор. — Ноги моей здесь больше не будет! Хамье! Неблагодарные свиньи! Вернули им подарки, ишь ты! Аристократы нашлись!
— Виски верните, — бросил им вслед Андрей. — Ах да, вы же его выпили. Ну, пусть он вам поперек горла встанет.
В прихожей грохотали, толкались, шипели проклятия. Дядя Боря, пыхтя, пытался попасть в рукав пальто, Тамара громко отчитывала нас за невоспитанность на весь подъезд, Лариса демонстративно громко хлопнула входной дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Наконец наступила тишина. Благословенная, звенящая тишина.
Я стояла посреди разгромленной гостиной. Стол выглядел как поле битвы после бомбежки. В центре, в миске с оливье, как знамя поверженного врага, торчал промасленный флаер с яркой надписью «Скидки на колбасу — 10%». Рядом валялся календарик с грустным спаниелем, перепачканный в икре.
Ноги подкосились, и я села прямо на пол, прислонившись спиной к комоду. Закрыла лицо руками. Меня трясло мелкой, противной дрожью. Слезы текли по щекам, смешиваясь с тушью.
Андрей подошел и молча опустился рядом. Обнял меня за плечи, притянул к себе.
— Прости, — сказал он тихо, уткнувшись носом мне в макушку. — Я идиот. Я полный, бесхребетный идиот.
— Да, — согласилась я, всхлипывая. — И я идиотка. Думала, хоть раз по-человечески будет. Надеялась…
— Больше они сюда не придут, — твердо сказал муж. — Я сменю замки. На всякий случай.
Он встал, подошел к столу и брезгливо, двумя пальцами выудил из чашки с чаем мокрую, коричневую от заварки пятитысячную купюру. Покрутил её в руках.
— Знаешь что?
— Что? — спросила я, вытирая слезы рукавом.
— Давай вызовем самый дорогой клининг на эти пять тысяч. Я не хочу это всё убирать. Я не хочу даже прикасаться к этому. Я хочу, чтобы чужие люди пришли и стерли все следы их пребывания. А на тысячу, ту, вторую, закажем пиццу. Огромную, жирную пиццу с двойным сыром. И купим бутылку вина. Простого, из супермаркета, рублей за пятьсот.
Я подняла на него глаза. Впервые за этот безумный вечер мне захотелось улыбнуться.
— А календарики? — спросила я, кивнув на разоренный стол. — Там спаниели…
— А календарики, — Андрей сгреб горсть бумажек вместе с салатом и скомкал их в кулаке, — мы сожжем. Прямо сейчас. В старой кастрюле на балконе. Как языческое жертвоприношение. Как символ очищения нашего дома от паразитов.
Я посмотрела на разгромленный стол, на остатки роскоши, которая была не оценена и растоптана, и вдруг почувствовала удивительную, звенящую легкость. Да, мы потеряли деньги на этом ужине. Мы потеряли дорогой алкоголь. Но мы избавились от чего-то гораздо более тяжелого, липкого и токсичного, чем этот проклятый конверт. Мы избавились от иллюзий и от людей, которые нас не любили. И, черт возьми, это стоило каждой потраченной копейки.
— Неси спички, — сказала я, поднимаясь с пола. — Будем жечь.