– Ну ты же понимаешь, Ира, нам нужнее. У нас близнецы, им пространство нужно, воздух, а вы с Лешей пока вдвоем, вам и в вашей ипотечной клетушке нормально. Дети – это святое, ты же не будешь спорить?
Оксана говорила это тоном, не терпящим возражений, словно объясняла неразумному ребенку, почему нельзя есть конфеты перед супом. Она сидела за моим кухонным столом, занимая собой, казалось, все свободное пространство нашей крошечной шестиметровой кухни. На столе стоял принесенный ими торт «Сказка», который никто не резал, и остывал дешевый чай в пакетиках.
Напротив Оксаны сидел мой брат, Витя. Он старательно размешивал сахар в чашке, не поднимая на меня глаз. Ложечка звонко ударялась о фарфор: дзынь-дзынь-дзынь. Этот звук начинал действовать мне на нервы, но я молчала, ожидая продолжения.
– Вить, ты тоже так считаешь? – спросила я, глядя прямо на брата. – Что мне квартира родителей не нужна?
Витя наконец перестал мучить чай и поднял голову. В его глазах читалась какая-то странная смесь вины и упрямства, которую я помнила еще с детства, когда он ломал мои игрушки, а потом говорил маме, что они сами сломались.
– Ириш, ну ты пойми, – начал он тягучим голосом. – Никто же не говорит, что тебе ничего не полагается. Просто ситуация такая... жизненная. Мы сейчас в съемной, платим чужому дяде. А родительская трешка стоит пустая. Мама с папой в деревне осели окончательно, им городской шум уже поперек горла. Они сами сказали: «Разбирайтесь с квартирой сами». Вот мы и разбираемся.
– Разбираетесь? – переспросила я. – Пока это звучит так, будто вы уже все решили за меня.
– Мы предлагаем разумный вариант! – вмешалась Оксана, поправляя пышную прическу. – Ты пишешь отказную от своей доли в нашу пользу. Мы оформляем квартиру на Витю. Живем там, растим племянников твоих, между прочим. А мы тебе... ну, скажем, будем помогать по возможности. С машиной там, или если ремонт затеете. Мы же семья.
Я посмотрела на них и почувствовала, как внутри закипает холодная злость. Ситуация была до банальности проста. Три месяца назад наши родители, выйдя на пенсию, осуществили свою давнюю мечту: достроили зимний дом на участке в сорока километрах от города, завели кур, посадили огород и переехали туда насовсем. Городская трехкомнатная квартира в сталинском доме, просторная, с высокими потолками, осталась пустовать.
Родители, люди старой закалки, решили вопрос по справедливости: оформили дарственную на нас с Витей в равных долях. Каждому по половине. Документы были уже на руках, оставались формальности с регистрацией окончательных прав и разделением лицевых счетов, если мы захотим. Но Витя с женой придумали схему получше.
– Оксана, – я старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. – Эта квартира стоит, по самым скромным оценкам, двенадцать миллионов. Вы предлагаете мне подарить вам шесть миллионов рублей просто потому, что у вас дети?
– Не шесть, а долю! – возмутилась невестка. – Доля всегда стоит дешевле. И потом, зачем тебе деньги? Вы с Лешей работаете, у вас все есть. А мы концы с концами сводим. Витя на двух работах, я в декрете. Тебе брата не жалко?
– Мне себя жалко, – отрезала я. – У нас ипотека еще на пятнадцать лет. Мы платим за эту «клетушку», как ты выразилась, по тридцать тысяч в месяц. И если мы продадим родительскую квартиру и поделим деньги, мы закроем ипотеку и, возможно, даже купим что-то побольше. Или машину обновим. Почему я должна отказываться от своего наследства при жизни родителей?
– Вот! – Оксана победно ткнула в меня пальцем с ярким маникюром. – Я же говорила, Витя! Она только о деньгах думает! Меркантильная! Родная кровь для нее – пустой звук!
Витя поморщился, словно от зубной боли.
– Оксан, погоди. Ир, ну давай по-человечески. Если мы сейчас квартиру продавать начнем, это время, нервы. Потом эти деньги делить... А жить нам где? Мы бы въехали, ремонт сделали. Квартира бы в семье осталась. А так – уйдет чужим людям. Жалко же родительское гнездо.
– Жалко, – согласилась я. – Так выкупай мою долю. Оценку сделаем, ты берешь ипотеку, отдаешь мне половину стоимости, и квартира ваша. Целиком. И в семье, и по справедливости.
При слове «ипотека» лицо Оксаны перекосило.
– Какая ипотека?! Нам не дадут! Я не работаю, у Вити официалка маленькая. Ты нас в кабалу загнать хочешь?
– А вы меня, значит, хотите оставить ни с чем, – констатировала я. – Разговор окончен. Никакую отказную я писать не буду. Квартира поделена родителями поровну. Точка.
Гости ушли, громко хлопнув дверью. Торт так и остался нетронутым на столе, словно памятник нашим разрушенным родственным отношениям.
Вечером пришел с работы мой муж, Леша. Уставший, в промасленной робе – он работал автомехаником. Увидев мое лицо, он сразу понял: что-то случилось.
– Опять приезжали? – спросил он, моя руки.
– Приезжали. Требовали, чтобы я отказалась от доли. Давили на жалость, детьми прикрывались.
Леша хмыкнул, вытирая лицо полотенцем.
– Ну, ожидаемо. Витек всегда любил за чужой счет выехать. Помнишь, как он у нас денег занимал на «бизнес», который прогорел через месяц? Отдал? Нет. И тут то же самое будет. Не вздумай подписывать ничего, Ира. Это наши деньги, наше будущее.
– Я знаю, Леш. Но так гадко на душе. Оксана кричала, что я меркантильная. Что я брата не люблю. А я люблю! Но почему любовь к брату должна стоить мне половины квартиры?
– Это не любовь, это манипуляция, – Леша обнял меня за плечи. – Они просто хотят халявы. Шесть миллионов на дороге не валяются. Не переживай, прорвемся. Закон на твоей стороне.
Следующие две недели превратились в ад. Телефон раскалился от звонков. Звонил Витя, звонила Оксана, звонила даже теща Вити, которую я видела два раза в жизни, и стыдила меня за «бессердечность».
Но самый тяжелый разговор состоялся с мамой. Витя, видимо, понял, что лобовая атака не прошла, и подключил «тяжелую артиллерию».
Мама позвонила в субботу утром. Голос у нее был расстроенный.
– Ирочка, дочка, ну что же вы там никак договориться не можете? – начала она без предисловий. – Витя звонил, чуть не плачет. Говорит, ты их на улицу выгоняешь, квартиру продавать хочешь, с молотка пустить.
– Мам, никто никого не выгоняет, – я старалась говорить мягко, понимая, что брат перевернул все с ног на голову. – У них есть съемное жилье, на улице они не живут. А квартиру вы подарили нам обоим. Пополам. Почему я должна свою половину ему просто так отдать?
– Ну он же брат... У него детки... Ему труднее, – затянула мама свою любимую песню. Витя всегда был у нее «маленьким», которому «труднее», хотя лоб здоровый, тридцать пять лет. – Мы с отцом думали, вы дружно жить будете. Может, уступишь ему? А он потом, когда встанет на ноги, отдаст.
– Мам, «потом» не наступит никогда. Ты же знаешь Витю. Если я сейчас подпишу документы, я этих денег больше не увижу. У нас с Лешей тоже ипотека, мы тоже детей планируем. Нам эти метры не с неба упали, это твой с папой подарок. И я хочу им распорядиться разумно.
Мама помолчала, тяжело вздыхая в трубку.
– Ох, не знаю, Ира. Отец вон тоже ругается, говорит, не лезь к ним, пусть сами разбираются. Но мне же хочется, чтобы мир был. Оксана говорит, ты их ненавидишь...
– Я их не ненавижу, мам. Я просто умею считать деньги. И не хочу быть благотворителем в ущерб собственной семье.
Мы поговорили еще о погоде, о рассаде, о том, как несутся куры, но осадок остался. Я чувствовала, что мама меня не то чтобы осуждает, но не понимает. Для ее поколения материальное часто отступало перед понятием «родня», даже если эта родня садилась на шею.
Время шло. Я подала документы на регистрацию права собственности на свою долю. Витя тянул. Он надеялся дожать меня до того, как документы будут готовы.
Однажды он подкараулил меня после работы. Я вышла из офиса, и увидела его старенький «Форд», припаркованный у тротуара. Витя стоял рядом, курил, нервно стряхивая пепел на асфальт.
– Садись, поговорить надо, – буркнул он вместо приветствия.
– Говори здесь, – я не сдвинулась с места.
– Ира, не позорь меня перед людьми. Садись в машину.
Я села на пассажирское сиденье, оставив дверь приоткрытой. В салоне пахло дешевым табаком и ароматизатором «елочка».
– Короче, так, – Витя вцепился в руль, хотя машина стояла на месте. – Я нашел вариант. Я тебе плачу.
– Отлично, – я даже удивилась. – Нашел банк, который дал ипотеку?
– Нет. Какая ипотека, я же говорил, мне не дадут. Я займу у друзей, продам машину... Короче, я даю тебе миллион. Сейчас, наличкой. И ты пишешь дарственную на свою долю.
Я рассмеялась. Нервно, громко, до слез.
– Миллион? Витя, ты серьезно? Моя доля стоит минимум шесть! Ты предлагаешь мне продать ее за одну шестую часть цены? Ты меня за идиотку держишь?
– Это живые деньги! Сразу! – Витя повернулся ко мне, лицо его покраснело. – А если продавать будем, ты годами покупателя искать будешь! Кому нужна половина квартиры? Долю никто не купит за полную стоимость! Ты потеряешь больше!
– Ошибаешься, братик. Квартира в центре, сталинка. Если мы продаем ее целиком, она уйдет влет. А если ты будешь упираться, я продам свою долю «профессиональным соседям». Знаешь таких? Въедет табор цыган или пара крепких ребят, и устроят вам с Оксаной такую жизнь, что вы сами сбежите и продадите свою часть за копейки.
Это был блеф, конечно. Я бы никогда так не поступила с родительской квартирой. Но Витя этого не знал. Он побледнел.
– Ты... ты не сделаешь этого. Это мамина квартира!
– Это теперь МОЯ квартира. Наполовину. И я не собираюсь дарить тебе пять миллионов рублей. Либо мы продаем квартиру вместе и делим деньги пополам, либо ты выкупаешь долю по рыночной цене. Третьего не дано. Миллион свой оставь себе на бензин.
Я вышла из машины и пошла к метро, чувствуя спиной его ненавидящий взгляд. Меня трясло. Было больно и страшно, что родной человек превратился в врага из-за квадратных метров. Но где-то в глубине души крепла уверенность: я все делаю правильно.
На следующий день я позвонила риелтору. Знакомая женщина, Татьяна, работала в этой сфере двадцать лет и видела всякое.
– Ирочка, ситуация классическая, – бодро сказала она в трубку. – Брат хочет все и сразу. Слушай меня. Получай выписку из ЕГРН, что ты собственник. Потом пишем ему официальное письмо с предложением выкупить твою долю. По закону у него преимущественное право покупки. Ставим цену рыночную. Если он в течение месяца не покупает или молчит – мы имеем право продать долю кому угодно.
– Таня, но долю продать сложно...
– Сложно, но можно. Но это, скорее, инструмент давления. Как только он получит нотариальное уведомление, он поймет, что игры кончились. Обычно на этом этапе «бедные родственники» резко находят деньги или соглашаются на продажу всей квартиры.
Так и сделали. Через неделю Витя получил заказное письмо с уведомлением.
Реакция последовала незамедлительно. Вечером к нам домой ворвалась Оксана. Леша едва успел открыть дверь, как она влетела в прихожую, размахивая бумажкой.
– Вы что творите?! Вы в суд нас потащите?! У нас дети, вы совесть потеряли!
– Оксана, перестань орать, – Леша загородил ей проход в комнату. Он был спокоен, как скала. – Это не суд. Это предложение о покупке. У вас есть месяц. Ищите деньги или соглашайтесь на продажу квартиры целиком.
– Да где мы деньги возьмем?!
– Это ваши проблемы. Вы хотите квартиру? Платите. Не можете платить? Значит, квартира не вам по карману. Продаем, делим деньги, и каждый покупает то, на что хватает.
Оксана разрыдалась. Она села на пуфик в прихожей и начала выть, размазывая тушь по щекам.
– Мы уже обои выбрали... Мы детскую распланировали... Витя маме обещал, что внуки там жить будут... А вы...
Я вышла из кухни и подала ей стакан воды.
– Оксан, попей. И послушай. Никто не хочет вам зла. Но вы хотите решить свои проблемы за наш счет. Так не бывает. Мы с Лешей тоже хотим детей. Нам тоже нужно расширяться. Почему наши нерожденные дети хуже ваших рожденных? Почему мы должны ютиться в однушке, пока вы будете барствовать в трешке в центре?
Оксана шмыгнула носом, взяла стакан, но пить не стала.
– Вы жадные, – сказала она тихо. – Бог вам судья.
И ушла.
Месяц прошел в тишине. Витя не звонил. Я знала через маму, что они мечутся, пытаются взять кредит, бегают по банкам. Оказалось, что у Вити плохая кредитная история (сказывались прошлые «бизнес-проекты»), а Оксана не работает. Банки отказывали один за другим.
За два дня до истечения срока мне позвонил отец.
– Ира, привет. Тут Витя приезжал. Рассказывал про ваши войны.
Я напряглась. Папа редко вмешивался, но его слово было законом.
– Пап, я не воюю. Я просто хочу справедливости.
– Я знаю, дочка. Я документы смотрел, которые ты прислала. Все правильно ты делаешь. Я Вите так и сказал: «Не можешь выкупить – продавайте. Нечего сестру обижать».
У меня отлегло от сердца. Поддержка отца была важнее любых денег.
– Спасибо, пап.
– Да не за что. Он думал, я его жалеть буду. А я ему сказал: «Ты мужик, семью завел – обеспечивай. А на чужой каравай рот не разевай». В общем, Ира, давай так. Я ему сказал, чтобы не дурил и соглашался на продажу квартиры. Поделите деньги, купите себе по двушке в спальных районах, и будет всем счастье.
– Он согласился?
– Поворчал, но согласился. Деваться ему некуда.
Процесс продажи занял еще три месяца. Витя и Оксана на показах квартиры вели себя демонстративно обиженно, сидели в углу и не разговаривали с потенциальными покупателями, но и не мешали. Квартира ушла быстро – расположение и метраж делали свое дело, несмотря на «бабушкин» ремонт.
В день сделки, в банковской ячейке, мы встретились в последний раз. Витя пересчитывал пачки денег с таким лицом, будто хоронил кого-то. Мы получили ровно поровну. Сумма была внушительная – хватило бы закрыть нашу ипотеку и купить еще одну небольшую студию под сдачу, или, как мы и планировали, продать нашу однушку, добавить эти деньги и взять хорошую трехкомнатную квартиру в новом доме.
– Ну что, довольна? – буркнул брат, когда мы вышли из банка. В руках у него была тяжелая сумка с наличностью. – Раздербанили гнездо.
– Витя, мы не раздербанили. Мы превратили бетонные стены в возможности. Теперь у тебя есть деньги на свое жилье. Свое, понимаешь? Где ты хозяин. И у меня есть.
– Да пошла ты, – он сплюнул на асфальт. – Нет у меня сестры больше.
Он развернулся и пошел к машине, где его ждала Оксана. Она даже не посмотрела в мою сторону.
Я смотрела им вслед и чувствовала странную легкость. Да, я потеряла брата. Но, положа руку на сердце, потеряла я его не сегодня, а в тот момент, когда он решил, что его желания важнее моих прав. Зато я сохранила самоуважение и финансовую безопасность своей семьи.
Мы с Лешей действительно купили большую квартиру. Светлую, просторную, с детской комнатой, которая вскоре нам пригодилась – через год у нас родился сын.
С Витей мы не общаемся уже три года. Я знаю от мамы, что они купили квартиру в новостройке, сделали ремонт, живут. Оксана иногда пишет маме гадости про меня в мессенджерах, но я не реагирую. Родители сначала переживали, пытались нас помирить, но потом смирились. Отец сказал: «Главное, что у всех крыша над головой есть, а мир – дело наживное».
Иногда мне бывает грустно. Вспоминается детство, как мы играли, как Витя учил меня кататься на велосипеде. Но потом я вспоминаю его взгляд в машине, когда он предлагал мне миллион за шесть, и грусть проходит. Родственные узы – это прекрасно, но они не должны превращаться в удавку на шее.
Я ни разу не пожалела, что не написала ту отказную.
Если эта история показалась вам жизненной, буду рада вашему лайку и подписке на канал. Напишите в комментариях, как бы вы поступили на моем месте – боролись бы за долю или уступили брату?