Тот вечер с самого начала был проклятым. В квартире витало тягучее, липкое молчание, которое всегда наступало после больших ссор. Я укладывала детей, слыша за тонкой стеной нервное похрустывание клавиатуры из-за компьютера. Это был звук его бегства. От меня, от проблем, от реальности.
Маленькая Катя, четыре года, уже почти спала, обняв истрёпанного розового зайца. Семилетний Артём ворочался.
— Мам, а папа всё ещё сердится?
— Всё уже хорошо, спи, — я погладила его по волосам, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Сама не верила в свои слова.
Когда я вышла на кухню, он сидел там в темноте, освещённый лишь мертвенно-синим светом экрана ноутбука. Лицо его было пустым и отрешённым.
— Сергей, давай всё-таки поговорим, — тихо начала я, прислоняясь к косяку. — Нам нужно решить, что с платёжом. Завтра последний день.
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни злости, ни раскаяния. Только холодная, уставшая дымка.
— Решить? Что решать? Денег нет.
— Как нет? — у меня перехватило дыхание. — Я же тебе вчера отдала всю получку, тридцать тысяч! Ты же сказал, что внесёшь!
— Внёс, — он щёлкнул по тачпаду, глядя куда-то мимо меня.
— Куда внёс? В ипотеку?
— Я внесёл их туда, где они могут приумножиться. Быстро. Чтобы закрыть этот чёртов долг раз и навсегда.
Ледяная полза прошла по спине.
— В казино? Ты проиграл наши последние деньги в интернет-казино?
— Не проиграл, — он резко встал, и стул с визгом отъехал назад. — Я инвестировал! Просто не повезло! Ты вообще ничего не понимаешь!
Его голос, сначала шипящий, набирал громкость. Из спальни послышался испуганный шёпот Артёма.
— Папа?
— Спи! — рявкнул Сергей в сторону детской, и за стеной сразу наступила тишина, хуже любого крика.
Меня затрясло. Не от страха, от бессильной ярости.
— Ты сумасшедший! Это деньги на наш дом! На жизнь детей! На еду! У нас уже три месяца долги копятся, а ты…
— Хватит! — он перебил меня, шагнув вплотную. От него пахло потом и холодным кофе. — Хватит этой бухгалтерии! Из-за твоего вечного нытья мне вообще голова не работает! Если бы ты была нормальной женой, поддерживала, а не пилила из-за каждой копейки…
Я отшатнулась, будто он ударил меня. И в этот момент из гостиной, где смотрела телевизор, появилась свекровь. Валентина Ивановна. Она стояла в дверях, заложив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением брезгливого превосходства, которое я ненавидела все восемь лет замужества.
— Опять скандал закатила, Леночка, — сказала она сладковатым голосом. — Мужика после работы замучила. Он устал, ему голова нужна ясная для решений, а ты тут со своими бабьими дрязгами.
Это было последней каплей.
— Мои бабьи дрязги, — прошипела я, обращаясь уже к ней, — это то, что я одна тащу эту семью! Он работу меняет раз в полгода, вы живёте у нас уже третий месяц, а я работаю на двух работах! И теперь он проиграл в азартные игры последнее!
— А кто его довёл? — холодно парировала свекровь. — Мужчине нужно пространство для манёвра. А ты его в тиски зажала. Деньги, деньги… Самого человека не видишь.
Сергей, получив поддержку, выпрямился.
— Всё, я решил. Завтра ты идёшь, берёшь у своей матери эти деньги. Она одна, пенсия у неё хорошая. Пусть поможет, раз ты так о семье заботишься.
— У мамы нет денег! У неё лекарства дорогие! Ты с ума сошёл?
— Не пойдёшь — найду, где взять. Но с тобой разговаривать больше не о чем. Надоела.
Он развернулся, чтобы уйти. Что-то во мне оборвалось. Я схватила его за рукав.
— Нет, ты не уйдёшь! Ты сейчас сядешь, и мы будем решать, как жить дальше! Как выкарабкиваться!
— Руки убери! — он рявкнул и грубо дернул руку.
Я не удержалась, отлетела к столу. Со звоном упала и покатилась по полу кружка. В дверях детской возникли две маленькие фигурки в пижамках. На Артёма было страшно смотреть. Катя ревела навзрыд, прижимая к лицу зайца.
— Вот что, — сказал Сергей тихим, мерзким шёпотом. — Я тебе покажу, как решать. Раз тебе здесь не нравится, раз я такой плохой — вали отсюда. И детей забери. Идите к своей нищей матери. Разбирайтесь сами.
— Что? — я не поняла.
— Вон! Немедленно! — его голос снова взлетел до крика. — Покажи им, как ты сама справишься! Без меня! Вали на все четыре стороны!
Он схватил меня за плечо и потащил к прихожей. Я упиралась, цеплялась за дверной косяк.
— Ты что делаешь?! Это же моя квартира тоже! Дети! На улице ночь! Минус пятнадцать!
— Не минус, а восемнадцать, — злорадно уточнила свекровь, не сходя с места. — Морозец бодрящий. Прочистит мозги.
Сергей, не глядя на орущих детей, одной рукой распахнул входную дверь. Ледяной воздух ударил в лицо, как пощечина.
— Папа, нет! — закричал Артём.
— Папочка, я боюсь! — всхлипывала Катя.
Но он уже выталкивал меня в подъезд. Я споткнулась о порог. Дети, испугавшись остаться одни, инстинктивно выскочили за мной. В следующее мгновение дверь с тяжелым щелчком захлопнулась. Я услышала, как повернулся ключ изнутри.
Мы стояли на бетонной площадке холодного подъезда. На мне были домашние лосины и тонкий свитер. На детях — только пижамки и носки. На ногах у всех — легкие тапочки.
Тишина. Только всхлипы Кати и мое собственное прерывистое, паническое дыхание.
— Мам… — Артём дрожал.
— Всё, всё, сейчас… — я бессмысленно обняла их, пытаясь согреть. Мозг отказывался работать.
Я потянула ручку. Дверь была заперта. Постучала. Сначала тихо, потом отчаяннее.
— Сергей! Открой! Это же безумие! Дети замёрзнут!
Из-за двери — ни звука. Потом я услышала голос свекрови, приглушённый, но ясный:
— Пусть погуляют. Остынут. Наглотаются воздуха, может, станут умнее.
Я опустила руку. Внутри всё стало пустым и ледяным, хуже, чем снаружи. Мы медленно, как сомнамбулы, спустились по лестнице. Распахнули тяжелую подъездную дверь.
Ночь встретила нас тихим, безжалостным холодом. Улица была пустынна, залита жёлтым светом фонарей. Снег хрустел под ногами. Мы сделали несколько шагов от подъезда. Катя споткнулась, упала в рыхлый сугроб и заревела сильнее. Её заяц выскользнул из рук и исчез в белизне.
— Зайка! Мой зайка! — её плач разрывал тишину.
Я металась между детьми, пытаясь поднять дочь, откопать игрушку, прижать к себе сына. Слёзы мгновенно леденели на щеках. Я подняла голову, глядя на окно нашей квартиры на третьем этаже. Там горел свет. В раме чётко вырисовывалась знакомая, плотная фигура Валентины Ивановны. Она стояла и смотрела вниз. Просто смотрела. Не отворачивалась. Её лицо было невозможно разглядеть, но в позе читалось спокойное, почти научное наблюдение.
И меня осенило с такой ясностью, от которой перехватило дух. Они ждут. Ждут, что мы, промёрзшие и униженные, будем стучать в дверь, умолять, просить прощения. Примем их правила. Откажемся от всего. Или… Или они откроют окно, только когда станет совсем тихо.
Артём прижался ко мне, его тело била крупная дрожь.
— Мама, я замерзаю…
Я обвела взглядом пустынную улицу, тёмные подъезды, фонарь, под которым кружила позёмка. В голове стучало только одно: «Они с нами что хотят, то и делают. А мы умрём здесь, и они просто откроют форточку, чтобы не воняло».
Нужно было двигаться. Куда? До мамы — через весь город. Без телефона, без денег, почти без одежды. Мы не пройдем и километра.
И тогда я увидела в конце улицы тусклый желтый квадрат другого окна. Оно было почти у земли. Окно подвала, возле которого громоздились мусорные контейнеры. И в этом окне горел свет. Слабый, грязноватый, но — свет.
— Пошли, — хрипло сказала я, поднимая на руки Катю, цепляя за руку Артёма. — Пошли туда. Держись, сынок.
Мы пошли, проваливаясь в сугробы, оставляя за собой цепочку мелких, беспомощных следов. К этому свету. Последнему свету в той ледяной ночи.
Мы двигались к этому свету как загипнотизированные. Ноги в промокших тапочках вязли в снегу, Катя тяжелела на руках с каждой секундой, её плач сменился тихими, прерывистыми всхлипываниями, что было ещё страшнее. Артём шёл рядом, судорожно вцепившись в край моего свитера, и я чувствовала, как его маленькая рука дрожит.
— Мама, куда мы?
— Туда, где светло, сынок. Там, может,… — я сама не знала, что там.
Мусорные контейнеры, от которых тянуло кисловатым холодным запахом, казались последним рубежом перед небытием. За ними — полуподвальное окно, затянутое изнутри мутной полиэтиленовой плёнкой, но свет сквозь неё пробивался. Там было какое-то движение.
Я поставила Катю на снег, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Надо было постучать. Но как? Стучать в окно подвала? Кто там может быть?
Пока я стояла в нерешительности, Артём, дрожа от холода, сделал шаг вперёд и чиркнул ладошкой по стеклу. Лёгкий, скребущий звук.
Движение внутри прекратилось. Через секунду плёнка на окне отодвинулась, и в проёме появилось лицо. Заросшее тёмной, с проседью щетиной, с глубоко запавшими глазами, в которых светилась настороженность и усталость. Он выглядел так, как выглядели все обитатели подвалов и парков — отрешённо и немного опасно. «Бомж», — мгновенно и бесповоротно определил мозг.
Мы замерли, глядя друг на друга. Он — на трёх замерзающих призраков в пижамах, я — на своё последнее возможное спасение, которое внушало инстинктивный страх.
Он что-то неразборчиво пробурчал за стекло, и окно захлопнулось. Внутри мелькнула тень.
Отчаяние накатило с новой силой. Теперь мы даже света лишились.
— Мама… — простонал Артём.
Но через мгновение рядом с контейнерами скрипнула ржавая железная дверь, и он вышел. Невысокий, плотный, в рваной телогрейке поверх какого-то свитера и в стоптанных ботинках. Он молча, оценивающе оглядел нас с ног до головы. Его взгляд задержался на детских босых ногах в тапочках, уже пропитанных снегом.
— Вы с ума сошли? — его голос был хриплым, будто простуженным или не использовавшимся долгое время. — Или в театре играете?
Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный звук. Слёзы, которых не было от обиды и злости, теперь потекли от этой простой, грубой констатации факта. Мы и правда были похожи на сумасшедших.
— Нас… нас выгнали, — выдавила я, стиснув зубы, чтобы они не стучали.
— Вижу, — коротко бросил он, и его взгляд скользнул в сторону нашего дома. — Далеко выгнали-то, прямо в пижажах. Шикарно.
Он помолчал, глядя на Катю, которая снова начала тихо плакать, и на Артёма, который старался не показывать, что плакать хочется ему тоже.
— Ладно, стоять тут — околевать, — неожиданно буркнул он. — Пойдёмте. Только тихо и смирно. Никаких истерик.
Не дожидаясь ответа, он снял с себя свою телогрейку. Под ней оказался толстый, когда-то хороший, а теперь истёртый до дыр свитер. Но он накинул телогрейку на плечи Артёма, грубо замотав его, как куклу. Затем шагнул ко мне и, не глядя в глаза, снял свой огромный, грязный, но явственно тёплый тулуп, который был надет поверх свитера.
— Держите, — он сунул его мне в руки. — Ребёнка закутайте. Быстро.
Я, в ступоре, закутала Катю в этот тяжёлый, пропахший дымом и жизнью на улице тулуп. Оставила только лицо. Она утихла, удивлённо хватая воздух.
— А вы… — начала я.
— Мне не холодно, — отрезал он. — Идите за мной. И смотрите под ноги.
Он повернулся и зашагал к железной двери. Мы поплелись за ним. Он придержал дверь, пропуская нас внутрь, потом быстро запер её на щеколду и тяжелый засов.
Мы оказались в небольшом сыром помещении, очевидно, техническом подвале. Воздух был тёплым, влажным и пахло металлом, машинным маслом и… варёной картошкой. В углу стояла старая, но исправная буржуйка, из её открытой дверцы лился жаркий, живительный свет. От неё шли трубы вдоль стены. В другом углу — топчан, застеленный потрёпанным, но чистым одеялом, ящики вместо стола и стула, пара кастрюль и немного посуды. Всё было бедно, но в странном порядке, не как в притоне, а как в скудном, но обжитом убежище.
— Садитесь на ящики, к печке, — скомандовал он, подбросив в буржуйку несколько чурок.
Мы послушно уселись, протягивая к теплу закоченевшие руки. Катя, завёрнутая в тулуп, смотрела на незнакомца большими круглыми глазами. Артём, всё ещё дрожа, прижался ко мне.
Хозяин подвала налил в жестяную кружку чаю из большого эмалированного чайника, стоявшего на буржуйке, и протянул её мне.
— Пейте. Грейтесь. Потом детям. Осторожно, горячо.
Я взяла кружку, чувствуя, как тепло проникает в ледяные пальцы.
— Спасибо, — прошептала я. — Вы… вы нас спасли.
— Ничего я не спасал, — проворчал он, садясь на топчан напротив. — Просто мусора потом убирать меньше будет, если вы на улице останетесь. Как звать-то?
— Лена. А это Артём и Катя.
Он кивнул, изучая нас своим тяжёлым взглядом.
— Меня Алексей. Так. Лена. Рассказывайте, что за цирк. Кратко.
И я, под влиянием тепла, чая и этого неожиданного, грубого участия, стала рассказывать. Сбивчиво, путаясь, я говорила про ипотеку, про его игру, про ссору, про свекровь, про захлопнутую дверь. Про лицо в окне.
Алексей слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Только когда я упомянула про детали — отсутствие ключей, телефона, документов — его брови чуть дрогнули.
— То есть, чисто технически, вы сейчас — никто. И выброшены из собственного жилья, — резюмировал он, когда я замолчала.
— Да, — тихо сказала я.
— А он собственник? Квартира на нём?
— Нет. Она в ипотеке. Мы оба созаёмщики. Но платим… платили мы с моей зарплаты в основном.
— Расписки, чеки сохранились?
Вопрос застал меня врасплох.
— Какие… чеки? Я просто переводила с карты на счёт банка.
— А выписки по карте есть? Распечатки?
— Да, в моём ящике на комоде… то есть там, в квартире.
— Значит, доказательства ваших платежей там же, — он сказал это с таким видом, будто констатировал интересный, но не первостепенный факт. Он помолчал, глядя на огонь. — Выставить жену и малолетних детей зимней ночью на улицу без вещей… Это, Лена, не семейная ссора. Это, с точки зрения закона, самоуправство, оставление в опасности и грубейшее нарушение ваших жилищных прав. Особенно — детей.
Он говорил эти слова — «самоуправство», «оставление в опасности» — спокойно, деловито, как будто читал выдержку из инструкции. Но в его глазах, когда он поднял их на меня, вспыхнул какой-то давно забытый, острый огонёк. Огонёк не сострадания, а азарта. Словно он увидел не трагедию, а сложную, но решаемую задачу.
— Вы… вы юрист? — невольно вырвалось у меня.
Он фыркнул, коротко и сухо.
— Нет. Я бомж, как вы видите. Но когда-то… давно… я занимался подобными делами. Только с другой стороны баррикад.
Он встал, подошёл к ящику, вытащил оттуда пачку сухарей и банку тушёнки.
— Всё. Разговоры потом. Сейчас еда и сон. Дети ваши валятся с ног.
Он ловко, привычными движениями, разогрел тушёнку на буржуйке. Аромат показался нам пиром богов.
— А вы… где мы будем спать? Мы вам мешаем, — залепетала я.
— Я ночью дрова подбрасываю, кочегарю, — махнул он рукой. — А вы на топчане. Как-нибудь втроём уляжетесь.
Мы ели молча, благоговейно. Алексей сидел на ящике, курил самокрутку и смотрел в огонь. Его профиль в свете пламени казался высеченным из камня — жёстким, усталым, но не сломленным. Он думал. И я вдруг с дикой, иррациональной уверенностью поняла, что эта ночь — не конец. Это начало чего-то совсем другого. Этот человек, этот «ангел с помойки», только что начал менять нашу жизнь. И он уже видел путь там, где я видела только стену.
Топчан был узким и жёстким, но мы с детьми уместились, прижавшись друг к другу как щенки. Завёрнутые в его одеяло, пропахшее дымом и мылом, мы согрелись. Катя почти мгновенно уснула, уткнувшись мне в бок. Артём ворочался.
— Мама, а он хороший? — прошептал он, кивая в сторону Алексея.
Тот сидел на ящике у буржуйки, спиной к нам, неподвижный, как часовой. Он подбрасывал в огонь мелкие щепки, и свет играл на его склонённых плечах.
— Да, сынок. Он нам помог. Спи.
— А папа почему так? — голос Артёма задрожал.
Этот вопрос висел в воздухе с самой той ночи, но задать его вслух было больно.
— Папа… Папа очень ошибся. Но это не твоя вина. Никогда не думай, что это твоя вина.
— Он нас больше не любит?
У меня сжалось горло. Я притянула его к себе, целуя в макушку.
— Я тебя люблю. И Катю. Очень. Спи, родной.
Артём, наконец, сомкнул веки. Я лежала, глядя в потолок, опутанный трубами. Тишину нарушал только треск поленьев и редкие шаги Алексея, когда он вставал, чтобы проверить какую-то заслонку на трубе. Его присутствие было странно успокаивающим. Он не пытался утешать, не лез с расспросами. Он просто был. И охранял наш сон.
Под утро, когда серый свет начал пробиваться сквозь закопчённое окошко, я снова задремала. Меня разбудили тихие звуки: скрежет задвижки, его шаги. Я приоткрыла глаза. Алексей осторожно, чтобы не шуметь, ставил на буржуйку закопчённый чайник. Дети спали.
Он обернулся и увидел, что я не сплю. Кивнул.
— Вставайте, чай будет. Нужно обсудить план.
Голос его был ровным, деловым. Ночные думы, казалось, привели его к каким-то конкретным решениям.
Я аккуратно выбралась из-под одеяла, накинула на плечи свой тонкий свитер и подсела к буржуйке, на предложенный им ящик. Он налил мне крепкого, как смола, чаю в жестяную кружку.
— Вы спали? — спросила я.
— Мне хватает. По старой привычке, — он махнул рукой, отмахиваясь от темы. — Теперь слушайте внимательно, Лена. У нас нет времени на эмоции. Есть факты и алгоритм.
Он придвинул другой ящик, сел напротив, и его взгляд стал острым, сосредоточенным.
— Факт первый: вас трое, у вас нет ничего, кроме того, что на вас надето. Факт второй: вы юридически не выписаны из квартиры, вы её созаёмщик и, судя по вашим словам, основной плательщик. Факт третий: своими действиями ваш муж и его мать совершили ряд нарушений. Мы будем использовать это.
Он говорил чётко, отчеканивая каждую фразу.
— Каких нарушений? — спросила я, стараясь вникнуть.
— Статья 330 Уголовного кодекса. Самоуправство. То есть самовольное, с нарушением установленного порядка, осуществление своего действительного или предполагаемого права, причинившее существенный вред. Выставить семью на улицу — это существенный вред. Далее. Статья 125. Оставление в опасности. Маленькие дети, ночь, мороз. Это тянет на уголовное дело. Но нам это не нужно.
— Почему? — удивилась я.
— Потому что уголовное дело — это долго, нервно и результат для вас неочевиден. Ему дадут условный срок или штраф, а вы останетесь ни с чем. Нам нужно другое. Жилище. Деньги. Гарантии.
Он сделал глоток чая, продолжая смотреть на меня испытующе, будто проверяя, насколько я успеваю.
— Наша главная цель — через гражданский суд пересмотреть порядок пользования жильём и раздел имущества. Нам нужно добиться, чтобы суд определил место жительства детей с вами, а его — выселил из квартиры. Временно, до раздела или продажи. Основание — его противоправные действия, создающие угрозу жизни и здоровью детей. Это статья 31 Жилищного кодекса и Семейный кодекс.
В его словах была железная логика. Страх и растерянность начали отступать, уступая место слабому, но реальному ощущению почвы под ногами.
— Но… как это сделать? У меня нет денег на адвоката. Нет даже документов.
— Документы мы получим. Через полицию. Сейчас мы с вами идём в отделение и пишем заявление о самоуправстве. Это даст нам официальную бумагу, подтверждающую факт выдворения. Это наш козырь. Адвокат… — он на секунду замолчал, и в его глазах промелькнула тень. — Адвокатом пока буду я.
Я невольно опустила взгляд на его потрёпанную одежду, на эту конуру в подвале.
— Вы?..
— Да, я, — в его голосе прозвучала жёсткость. — У меня нет диплома под рукой, но знания никуда не делись. А статус адвоката… — он горько усмехнулся. — Статус можно восстановить. Но на это нужно время. Сейчас мы действуем как ваше доверенное лицо. Это законно. Для суда я найду нормального юриста, если понадобится. У меня ещё есть кое-какие связи. Ржавые, но связи.
Он помолчал, давая мне это осознать.
— Почему? — вырвалось у меня. — Почему вы всё это делаете? Мы же для вас совершенно чужие люди.
Алексей отвёл взгляд, уставившись в пламя. Долгое время он молчал, и я уже подумала, что не получу ответа.
— Когда-то я был на его месте, — тихо, почти невнятно начал он. — Не в том смысле, что выгонял семью. А в том, что был по ту сторону баррикады. Успешный адвокат Алексей Николаевич Соколов. Специализация — корпоративные споры, недвижимость. Деньги, связи, дорогой костюм. Всё было.
Он говорил монотонно, как будто читал протокол о чужой жизни.
— А потом один крупный проект. Мои партнёры решили съесть меня и мою долю. Подставили. Фальшивые документы, ложные свидетельские показания. Меня вышвырнули из фирмы, отобрали лицензию по надуманному предлогу, завели уголовное дело за мошенничество. Я отбился, но всё было кончено: репутация, карьера, сбережения ушли на адвокатов. Жена… — его голос дрогнул и снова стал жёстким. — Жена не выдержала. Не предала, просто не выдержала этого краха, давления. У неё было больное сердце. Инфаркт. Ей было сорок два года.
Я замерла, боясь пошевелиться.
— После её смерти всё потеряло смысл. Квартиру пришлось продать, чтобы расплатиться с долгами. Я пытался держаться, но… опустился. Вот уже пятый год как я здесь. Сторожу эту котельную, сплю в этом подвале. Иногда кажется, что прошлая жизнь была у кого-то другого.
Он резко встал, потянулся, кости хрустнули.
— А теперь ваш муж. Он не подлец в законе, как те, кто меня уничтожил. Он просто мелкий, бытовой эгоист. Хам, который думает, что имеет право ломать жизни, потому что он мужчина и ему «плохо». Таких я ненавижу даже больше. Они творят зло не из-за амбиций, а из-за ничтожности. И они почти всегда безнаказанны.
Он повернулся ко мне, и в его глазах горел тот самый холодный, решительный огонь.
— Вы для меня — шанс, Лена. Не просто помочь. Это… реабилитация. Пусть в микроскопическом масштабе. Пусть для судьбы одной семьи. Я хочу доказать самому себе, что я ещё не труп. Что знания, которые у меня в голове, могут служить не для наживы, а для защиты. И что справедливость — не просто слово в старом учебнике.
Дети пошевелились, проснулись. Катя, увидев незнакомца, нахмурилась, но не заплакала. Артём сел, протирая глаза.
— Значит, план такой, — сказал Алексей, уже обращаясь ко всем нам. — Завтракаем. Потом идём в полицию. Потом — решать вопросы с одеждой и временным пристанищем. Ваша мама, говорите, в городе?
— Да, но у неё однокомнатная, и она после операции…
— Понятно. Значит, будем искать другой вариант. Деньги у меня есть немного, скопил. Хватит на пару недель хостела или съёмной комнаты. Это — инвестиция.
Он сказал это так уверенно, что сомневаться уже не приходилось. Этот человек, бывший адвокат Алексей Николаевич, взял нашу жизнь в свои крепкие, натруженные руки. И впервые за много лет я почувствовала не безвольное падение, а хоть и рискованное, но движение вперёд.
— Алексей Николаевич… — начала я.
— Просто Алексей, — поправил он. — Давайте без отчеств. Я к ним отвык.
— Алексей… Спасибо.
— Не благодарите. Работы предстоит много. И она будет грязной. Ваши родственнички, я уверен, ставить не будут. Надевайте-ка свою обувь, надо просушить её у печки как следует. Сегодня нам предстоит первая битва. И нам нужны сухие ноги.
Он улыбнулся. Строго, без веселья. Но в этой улыбке была та самая решимость, которая заставляет верить в чудо. Или в жесткий, неотвратимый расчёт, который иногда чудом и является.
Следующие два дня пролетели в сумасшедшем водовороте. Алексей оказался не только стратегом, но и блестящим тактиком. Наша первая вылазка — в полицию — прошла именно так, как он предсказал.
Дежурный лейтенант вначале смотрел на нас с откровенным скепсисом: женщина в помятом свитере, дети в странной одежде, и мужчина, чей вид, несмотря на попытки привести себя в порядок, выдавал в нём обитателя социального дна. Но когда Алексей начал говорить, скепсис сменился вниманием, а затем и профессиональной собранностью.
— Гражданин начальник, — начал Алексей, и в его интонациях не было ни заискивания, ни агрессии, только холодная точность. — Прошу зарегистрировать заявление о совершённом акте самоуправства, повлёкшем создание опасности для жизни и здоровья несовершеннолетних. Факты следующие.
И он изложил всё: дату, время, адрес, имена. Без эмоций, как доклад. Он упомянул, что есть свидетель — его собственная персона, который предоставил потерпевшим убежище. Он попросил вызвать участкового для осмотра места происшествия и опроса соседей, которые могли видеть нас ночью на улице. Лейтенант, поражённый такой юридической грамотностью от человека в потрёпанной телогрейке, закивал и начал заполнять бумаги.
— Вам нужно будет получить у нас талон-уведомление о регистрации заявления. Это ваш временный документ, подтверждающий факт обращения, — пояснил Алексей мне уже на выходе из отдела. — Пока идёт проверка, этого достаточно для первого удара.
На его скопленные деньги мы купили детям самое необходимое — нижнее бельё, носки, тёплые штаны и кофты в самом дешёвом магазине. Себя он не купил почти ничего, только новую простую рубашку и бритву. В общественной бане он привёл себя в порядок. Стрижка, бритое лицо. В глазах его оставалась глубокая усталость, но теперь она была скрыта за холодной собранностью.
Настал день возвращения. Мы стояли у знакомого подъезда. Алексей был в своей старой, но чистой телогрейке поверх новой рубашки. Я держала детей за руки. В кармане у меня лежал талон из полиции и паспорт, который Алексей настоял получить в отделе УФМС по чрезвычайной процедуре — благодаря заявлению о преступлении мне выдали временное удостоверение личности.
— Помните, — сказал Алексей, глядя на меня своим стальным взглядом. — Никаких слёз. Никаких просьб. Вы возвращаетесь в своё законное жилище. Вы — хозяйка положения. Я буду говорить. Вы — подтверждать. Дети, — он присел перед Артёмом и Катей, — вам нужно быть очень смелыми. Как солдатикам. Просто стойте рядом с мамой. Хорошо?
Они кивнули, напуганные, но доверяющие этому странному дяде.
Мы вошли в подъезд. Поднялись на третий этаж. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Алексей спокойно нажал на кнопку звонка.
Из-за двери послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась. На пороге стояла Валентина Ивановна в цветастом халате. Увидев меня с детьми, её лицо исказилось брезгливой гримасой. Увидев Алексея — выразило полное недоумение.
— Ты? Опять? И этого… кого привела? — фыркнула она.
Алексей не дал мне ответить.
— Добрый день. Мы к Сергею Владимировичу. По юридическому вопросу.
— Какому ещё вопросу? — свекровь попыталась закрыть дверь, но Алексей мягко, но неотвратимо упёрся в неё ладонью.
— Вопрос касается законных прав Лены Евгеньевны и её несовершеннолетних детей на проживание в данном жилом помещении. Либо вы приглашаете нас войти, либо мы вызываем участкового для обеспечения доступа. Выбор за вами.
Его тон был вежливым, но в нём звучала такая неоспоримая уверенность, что Валентина Ивановна отступила на шаг, растерянно оглядываясь вглубь квартиры.
— Серёж! Иди сюда! Твоя вернулась… с каким-то товарищем!
Из гостиной вышел Сергей. Он был в мятых спортивных штанах, выглядел невыспавшимся и раздражённым. Его взгляд скользнул по мне, по детям, и наконец остановился на Алексее. В глазах вспыхнуло презрительное недоумение.
— Это кто такой?
— Алексей Николаевич, семейный юрист Лены Евгеньевны, — отрекомендовался он, делая шаг вперёди и входя в прихожую так естественно, будто делал это каждый день. Мы с детьми вошли следом. Дверь закрылась.
В квартире был бардак. Грязная посуда, разбросанные вещи. Пахло вчерашним ужином и табаком.
— Какой ещё юрист? — засмеялся Сергей неприятным, гнусавым смехом. — Лена, ты совсем крыша поехала? Бомжа с улицы привела и адвокатом назвала? Смешно.
— Свидетель с места происшествия, гражданин Тарасов, действительно предоставил мне и детям убежище в ночь с пятницы на субботу, когда вы нас выгнали, — чётко проговорила я, чувствуя, как голос набирает силу. — А теперь он помогает мне защищать мои права.
— Какие права? — взорвался Сергей. — Ты свалила сама! Устроила истерику и свалила!
— В пижамах и тапочках? При минус восемнадцати? С четырёхлетним ребёнком? — холодно парировал Алексей. Он стоял прямо, руки по швам, и его спокойствие действовало сильнее любого крика. — Это, Сергей Владимирович, в уголовном кодексе называется «оставление в опасности». А ваше последующее непредоставление доступа в жилище — «самоуправство». В полиции уже зарегистрировано соответствующее заявление. Вот талон.
Он кивнул мне. Я дрожащей рукой достала из кармана бумагу и показала её. Сергей побледнел. Свекровь вытянула шею, пытаясь прочитать.
— Это… это что, уголовка? — пробормотал Сергей, и в его голосе впервые зазвучала тревога.
— Пока — проверка, — сказал Алексей. — Но это не главное. Главное — это жилищные права детей. Согласно статье 31 Жилищного кодекса и Семейному кодексу, действия члена семьи, грубо нарушающие права и законные интересы других членов семьи, а тем более создающие угрозу жизни и здоровью несовершеннолетних, являются основанием для лишения этого члена семьи права пользования жилым помещением через суд.
Он делал паузу после каждой фразы, давая словам проникнуть в сознание.
— Проще говоря, на основании вашего ночного «подвига» Лена Евгеньевна подаёт иск. Исковые требования: определение места жительства детей с ней. И — выселение вас, Сергей Владимирович, из этой квартиры до момента её раздела или продажи. Так как ваше присутствие создаёт непосредственную угрозу для психического и физического здоровья детей. Суд, учитывая зарегистрированное заявление в полиции и показания свидетеля, с высокой долей вероятности иск удовлетворит.
В квартире воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как тикают часы в гостиной. Сергей смотрел на Алексея, и его лицо выражало полную неспособность осознать происходящее. Он ожидал слёз, мольбы, капитуляции. Он получил чёткий юридический алгоритм своего поражения.
— Ты… ты кто такой, чтобы мне это говорить? — выдохнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только растерянная злоба.
— Я уже представился. Человек, который сейчас пытается спасти этих детей от вас, — голос Алексея прозвучал ледяной сталью. — А вы — кто такие, чтобы выставлять их на мороз? Отец? Семьянин? Вы даже человеком в тот момент не были. Вы были хуже животного. Животное хоть логово детёнышам согреет.
Валентина Ивановна, наконец, пришла в себя.
— Это провокация! Он её науськал! Она сама ушла к этому бродяге, а теперь они вместе на нас сюда давят! Мы сейчас полицию вызовем!
— Пожалуйста, — Алексей достал из кармана дешёвый, но рабочий телефон. — Я вам номер участкового напомню? Или наберу сам? И мы всё им объясним. Вместе с талоном о заявлении. Только учтите, тогда разговор пойдёт уже конкретно о возбуждении уголовного дела. А это — судимость. Которая, кстати, окончательно похоронит ваши шансы когда-либо получить опеку над детьми, если в голову взбредёт такая мысль.
Свекровь замерла с открытым ртом. Сергей молчал, сжав кулаки. Он понял. Понял, что игра из бытовой склоки перешла в другую плоскость. В плоскость закона, где у него не было ни козырей, ни даже понимания правил.
— Теперь о практических вещах, — продолжил Алексей, как будто только что не произносил убийственных вещей. — Лена Евгеньевна и дети возвращаются жить сюда. Сегодня. Вам, Сергей Владимирович, и вам, Валентина Ивановна, нужно в течение двух часов освободить детскую комнату и одну из общих комнат. Вы можете остаться здесь на время судебных разбирательств, но ваше пребывание будет ограничено одной комнатой. Все совместные территории — кухня, ванная — будут использоваться по графику, который составим. Любое нарушение этого порядка, любое оскорбление, любое повышение голоса будет фиксироваться и приобщаться к материалам суда как подтверждение вашей агрессивности и невозможности совместного проживания. Вопросы?
Он обвёл их обоих взглядом. Вопросов не было. Была лишь давящая, унизительная тишина. Тишина поражения.
— Прекрасно, — сказал Алексей. — Тогда мы пройдём. Лена Евгеньевна, вам нужно осмотреть детскую, проверить вещи детей. Я подожду в гостиной. На случай, если возникнут… недоразумения с освобождением пространства.
Я впервые за долгие дни по-настоящему выпрямила спину. Вела детей по родному и такому чужому теперь коридору. Проходя мимо Сергея, я почувствовала, как он смотрит мне в спину. В его взгляде была уже не злоба. Была ненависть, смешанная с животным страхом перед тем неумолимым механизмом, который он сам и запустил. Механизмом, у руля которого теперь стоял человек, которого он счел за никчёмного бродягу.
Алексей сел на краешек стула в гостиной, положив руки на колени. Он был похож на скалу, о которую вот-вот разобьётся вся наглая, самоуверенная жизнь, которую здесь выстроили без меня. И впервые я позволила себе надеяться, что эта скала — на моей стороне.
Возвращение в свою квартиру оказалось не победой, а началом новой, изматывающей осады. Мы с детьми заперлись в детской. Алексей, верный своему слову, не ушёл. Он остался ночевать на раскладном кресле в гостиной, которое мы с грехом пополам выкатили для него из балконного чулана. Его присутствие было щитом. Сергей и его мать, затаившись в своей комнате, вели себя тихо, но их молчание было звенящим, наполненным ненавистью.
На следующее утро, едва мы успели позавтракать на кухне под ледяными взглядами «хозяев», раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Ещё до того, как кто-то успел встать, дверь распахнулась — у Сергея или его матери, видимо, был ключ.
В прихожую ворвалась Ольга, сестра Сергея. За ней тяжёлой поступью вошёл её муж, дядя Витя, чьё присутствие в семье всегда ощущалось как сгусток грубой силы. Ольга, яркая, с вызывающим маникюром и в дорогой, но безвкусной шубе, сразу набросилась.
— Ну что, Леночка, сбежала от мужа, теперь бомжей в дом таскаешь? — её голос, громкий и визгливый, нёсся по всей квартире. — Серёга, ты чего молчишь? Пускаешь к себе в дом всякий сброд?
Алексей, сидевший за столом с чашкой чая и листком бумаги, на котором он что-то писал, даже не вздрогнул. Он медленно поднял голову и посмотрел на вошедших оценивающим взглядом, как энтомолог на редких насекомых.
Сергей, получив подкрепление, выпрямился.
— Вот, Оль, сам видишь. Засели тут. Юристом этого типажа называет. Запугивает.
Дядя Витя, мужчина с бычьей шеей и маленькими, колючими глазами, прошёл вглубь комнаты, нарочито тяжело ступая.
— Так-так, — прохрипел он. — Значит, это ты тут права качаешь? Нашёл дурочку, которую попутать можно?
Алексей спокойно отпил чаю и поставил кружку.
— А вы кто будете? И на каком основании входите в чужое жилище, создавая шум и беспокойство, особенно в присутствии несовершеннолетних детей?
— Я — Ольга, сестра хозяина! А это — мой муж, Виктор! — выпалила Ольга. — А ты кто такой, чтобы вопросы задавать? Улица тебя выкормила, ты и радуйся, что в тепле посидел. А теперь, дружок, собирай свои пожитки и катись отсюда. Пока добром просим.
— В смысле, «катись»? — уточнил Алексей, и в его глазах мелькнул тот самый азарт, который я уже начинала узнавать.
— В прямом. Чтобы духу твоего здесь не было. И у этой дуры, — она кивнула в мою сторону, — тоже. Понял?
Дядя Витя сделал шаг вперёд, пытаясь нависнуть над Алексеем, который остался сидеть.
— Ты, я смотрю, умный очень. На юриста косит. Но жизнь — она проще. Могут ведь и случайно на улице побить. Или подвал твой спалит кто-то. Непредсказуемо всё.
Алексей медленно потянулся к своему старому телефону, лежавшему на столе. Он нажал одну кнопку и положил аппарат обратно, экраном вниз.
— Угрозы, — констатировал он. — Физической расправы и уничтожения имущества. Интересно. Продолжайте. Только, пожалуйста, представьтесь полностью для протокола. Виктор… а отчество?
Дядя Витя замер, его багровое лицло исказилось недоумением.
— Что?
— Для протокола. И для диктофона, — Алексей перевернул телефон. На экране горела красная точка записи. — Чтобы в суде не было разночтений, кто именно угрожал причинением вреда здоровью и поджогом. Статья 119 УК, угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. И статья 167, умышленное уничтожение чужого имущества. Пусть и в форме угрозы. Это уже серьёзнее, чем самоуправство.
В квартире воцарилась тишина, которую нарушал только тихий шум записи. Лицо дяди Вити стало землистым. Ольга открыла рот, но звук не шёл.
— Вы… ты подслушиваешь! — выдохнула она наконец.
— Нет, — холодно ответил Алексей. — Я веду аудиопротокол переговоров, в которых участвую. Это законно. Вы пришли, начали разговор с угроз и оскорблений. Я как представитель потерпевшей стороны имею право фиксировать противоправные действия в свой адрес и в адрес моей доверительницы. Для суда. И для полиции, куда мы направим заявление уже по этому факту.
Он выждал паузу, давая им осознать глубину ямы, которую они сами только что вырыли.
— Ваши угрозы, Ольга и Виктор, — это не помощь брату. Это прекрасный подарок нам. Теперь суд увидит не просто ссору, а целую семейную систему, в которой принято решать вопросы запугиванием, хамством и противоправными действиями. Это окончательно похоронит любые шансы Сергея Владимировича оставить детей себе. И поднимет вопрос о моральном ущербе.
Сергей смотрел на сестру и шурина с немым укором. Они пришли «навести порядок», а вляпались с угрозами, которые теперь стали вещественным доказательством.
— Вы… ты всё вывернул! — закричала Ольга, но в её крике уже слышалась паника.
— Нет, — Алексей встал. Он был ниже дяди Вити, но его осанка, его ледяной взгляд заставляли отступить. — Я просто включил диктофон. Вывернули ситуацию вы сами. Своей наглостью и глупостью.
Он обошёл стол и встал между нами, детьми, и этой троицей.
— Теперь слушайте все. Диалог окончен. Вы, Ольга и Виктор, покидаете это жилье немедленно. Вы, Сергей и Валентина Ивановна, соблюдаете установленный порядок. Любой следующий конфликт, любое хамство, любая попытка давления — и аудиозапись, вместе с новым заявлением, полетит участковому и в суд. Ясно?
Дядя Витя, бормоча что-то невнятное под нос, первым потянулся к выходу. За ним, шумно выдыхая от бессильной злости, поплёлась Ольга. На пороге она обернулась.
— Это ещё не конец, Лена! Ты пожалеешь!
— Записано, — сухо сказал Алексей.
Дверь захлопнулась. В квартире снова стало тихо. Сергей, не глядя ни на кого, шмыгнул в свою комнату. Свекровь исчезла ещё раньше.
Я обняла детей, которые в страхе притихли в дверях детской.
— Всё, всё, ушли, — прошептала я.
Алексей выдохнул, и плечи его на мгновение обмякли, выдав напряжение. Он выключил диктофон, сохранил файл.
— Стандартный приём, — сказал он, уже обращаясь ко мне. — Давление грубой силой. Они не привыкли, чтобы им давали отпор на их же языке. Теперь они боятся. И будут делать глупости. А нам это и нужно.
Он подошёл к окну, отодвинул занавеску. Внизу, у подъезда, было видно, как Ольга что-то яростно жестикулирует, а дядя Витя грузится в свой подержанный, но внушительный внедорожник.
— Они не отступят, — сказала я, чувствуя, как страх снова подползает к горлу.
— Конечно, нет, — согласился Алексей. — Но теперь они будут действовать иначе. Пойдут в обход. Попытаются найти на меня компромат. Или на тебя. Или начнут давить через деньги. У них есть слабое место.
Он повернулся ко мне.
— Ипотека. Ты говорила, основные платежи шли с твоей карты. У тебя есть доступ к старому онлайн-банку? Хотя бы для просмотра выписок?
— Да, на моём старом телефоне, который они не взяли… он в ящике. Но он нерабочий, села батарея.
— Зарядить можно. Если они его не выкинули. Это ключевое. Платёжные документы докажут, что твой вклад в квартиру — от семидесяти процентов и выше. При разделе суд будет учитывать это. Твоя доля будет значительно больше. А значит, ты сможешь либо выкупить его долю, либо обязать его продать квартиру и получить большую часть денег. Ипотека — их ахиллесова пята. Они думают, что квартира в основном его, потому что он мужчина. А на деле она — твоя. Твоим трудом.
В его словах была та самая ясность, которая превращала хаос в план. Страх отступал, уступая место сосредоточенности.
— Значит, нужно найти телефон и зарядку.
— Значит, нужно найти телефон и зарядку, — подтвердил он. — И сделать это тихо. Пока они в шоке. Пока Ольга и её благоверный лижут раны и придумывают новый план. У нас есть небольшое окно. Используем его.
Он улыбнулся своей редкой, строгой улыбкой.
— Они кричат в подъезде, а мы тем временем роем подкоп под самую основу их благополучия. Чем громче они — тем лучше для нас. Просто помни об этом.
И я впервые за долгое время почувствовала не жертву, а солдата в чужой, но справедливой войне. Войне, где нашим оружием были не крики и угрозы, а тихие, точные действия. И наш генерал, бывший адвокат из подвала, только что блестяще выиграл первый бой на их же поле.
Тишина после визита Ольги и дяди Вити продержалась всего несколько часов. Она была обманчивой, как затишье перед бурей. Я чувствовала, как напряжение в квартире сгущается, становясь почти осязаемым. Сергей и его мать запирались в своей комнате, но за стеной слышался их приглушённый, взволнованный шёпот. Они что-то замышляли.
Пока дети играли в своей комнате, Алексей и я тихо совещались на кухне.
— Телефон, — сказал он, понизив голос почти до шёпота. — Это приоритет. Они могли его уже выбросить или спрятать. Но они в панике. Значит, могли и забыть.
— Ящик в спальне, в комоде, где я хранила документы, — вспомнила я. — Они могли всё перерыть.
— Нужно проверить. Сейчас, пока Сергей, судя по звукам, в ванной. Мать, думаю, на кухню не выйдет. Она меня боится.
Я кивнула и, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула из кухни. Наши с Сергеем бывшие апартаменты теперь казались вражеской территорией. Я приоткрыла дверь в спальню. Комната была в беспорядке. Кое-как застеленная кровать, разбросанная одежда. Я подошла к своему старому комоду. Верхний ящик, где я хранила паспорта, свидетельства о рождении детей, был пуст. Моё сердце упало. Но средний ящик… Я потянула его. Он застревал, как будто что-то мешало. Я потянула сильнее.
Внутри, под грудой старых фотографий и детских рисунков, которые кто-то, видимо, смахнул сюда с пренебрежением, лежала моя старая силиконовая коробочка. И в ней — мой предыдущий телефон, простенькая «звонилка», и зарядка к нему. Они даже не потрудились его вынуть. Видимо, сочли хламом.
Я схватила находку и быстро вернулась на кухню.
Алексей увидел телефон в моих руках, и его глаза блеснули.
— Отлично. Попробуем.
Мы подключили зарядку к розетке у холодильника. Индикатор не загорался. Прошло несколько томительных минут, прежде чем на экране появился символ разряженной батареи. Ещё пять минут — и он подал признаки жизни. Загрузился.
Я, дрожащими пальцами, ввела старый пин-код. Доступ к приложению банка всё ещё был сохранён. Я открыла историю операций. И мы увидели это: длинный, бесконечный список переводов. «Ежемесячный платёж по ипотечному кредиту». Суммы в пятнадцать, восемнадцать, двадцать тысяч. И почти всегда — с моей карты. Переводы с карты Сергея встречались от силы раз в три-четыре месяца и были в два-три раза меньше.
Алексей молча считал что-то в уме, проводя пальцем по экрану.
— За последние три года ваши переводы составляют примерно восемьдесят процентов от общего объёма платежей. Это не просто перевес. Это доминирующий финансовый вклад. В гражданском процессе это золото. Скриншоты. Сейчас же. Делайте фотографии каждого месяца за последние три года.
Пока я этим занималась, он задумался.
— Этого мало. Нужны живые свидетели. Кто-то, кто видел ту ночь. Кто подтвердит ваш моральный облик и его… неадекватность.
— Соседи? — неуверенно предположила я. — Но они не захотят связываться…
— Обычно не хотят. Но есть исключения. Пенсионеры, у которых обострено чувство справедливости. Или те, у кого свои счёты к вашей милой семейке. Вам кто-нибудь из соседей симпатизировал? Хотя бы не хамил?
Я напрягла память.
— Баба Нюра… с первого этажа. Анна Петровна. Она всегда детям конфетку давала, когда мы мимо проходили. Она в ту ночь… мне кажется, свет у неё в кухне горел поздно. Её окна выходят прямо на наш подъезд.
— Пенсионерка? Одна живёт?
— Да, муж давно умер, дети в другом городе.
— Идеально, — в глазах Алексея вспыхнул тот самый огонь охотника. — Она одинока, ей нечего терять, и, скорее всего, она терпеть не может шума и хамства. А ваши родственники, уверен, не раз её доставляли. Это наш человек. Идём.
— Сейчас?
— Чем раньше, тем лучше. Пока они здесь совещаются, мы действуем.
Мы оставили детей под замком в своей комнате с строгим наказом никому не открывать, и тихо спустились на первый этаж. Алексей постучал в дверь с табличкой «Анна Петровна К.»
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось доброе, морщинистое лицо в очках.
— Леночка? Это ты? А я слышала, у вас там… — её взгляд упал на Алексея, и в глазах мелькнула настороженность.
— Анна Петровна, можно на минуточку? Это мой… помощник. Алексей. Мы очень нуждаемся в вашей помощи.
Цепочка снялась.
В крохотной, но уютной квартирке пахло пирогами и лекарственными травами. Баба Нюра, как все её называли, оказалась не просто свидетельницей.
— Видела я, родная, видела! — зашептала она, усаживая нас за стол и суя мне в руки кружку с ромашковым чаем. — Оконько моё кухонное как раз напротив. Я бессонницей маюсь, вот и сидела, вязала. Вижу — выбегаете вы, трое… в чём были. И он, Сергей-то, в дверях стоит, и мать его за ним… и дверь — хлоп! Меня аж в жар бросило. Я уже думала — «скорую» вызывать или полицию. Да испугалась, старый я человек… А потом вижу — вы к тем контейнерам побрели, и этот мужчина вас забрал. Я так обрадовалась, хоть куда-то…
Она смотрела на Алексея не с осуждением, а с благодарностью.
— Вы, милый, их тогда спасли. Я видела.
— Анна Петровна, — тихо, но очень чётко сказал Алексей. — Вы бы согласились рассказать об увиденном в суде? Мы вынуждены судиться с Сергеем из-за детей. Ваши показания могут решить всё. Вы бы помогли защитить этих детей.
Старушка выпрямилась. В её глазах загорелся твёрдый, почти юношеский огонёк.
— Да я готова! Я хоть сейчас! Они тут, эта компания-то, всем двором насолили. И музыка громко, и мусор где попало… А та, Ольга, мою кошку как-то ногой чуть не отшвырнула! Хамье! А детей жалко. Настоящий отец так не поступает. Я всё скажу как было. И про лицо в окне скажу. Она, мать-то его, стояла и смотрела, как вы мёрзнете. Без души человек.
Алексей едва заметно улыбнулся. Мы нашли не просто свидетеля. Мы нашли союзника.
Возвращаясь наверх, он был задумчив.
— Теперь у нас есть финансовая база и свидетель. Но им есть что противопоставить. Они не станут сидеть сложа руки. Ольга и её муж — люди с претензиями на связи. Они попытаются ударить по мне. Найти компромат. Дискредитировать.
Мы вошли в квартиру. Из комнаты Сергея доносились уже не шёпот, а громкий разговор по телефону.
— …да, он тут какой-то проходимец! Говорит, он адвокат Соколов! Нет, не Соколовский, Соколов! Алексей Николаевич, да! Проверь, может, липовый он вообще!
Алексей замер у двери. Его лицо стало каменным.
— Что? — прошептал он. — Они уже… как быстро.
Через тонкую стену был слышен голос Сергея:
— Погоди… Ты его знаешь? Бывшего? Правда? И он реально… ага… так и есть… Слушай, а если он такой мошенник, как ты говоришь… Да? Серьёзно? Вот это да… Ну-ка, повтори имя того, кто его тогда уделал… Волков? Артём Игоревич Волков? Записал.
Алексей отшатнулся от стены, будто получил физический удар. Все краска сбежала с его лица.
— Волков, — произнёс он хрипло. — Артём Волков.
— Вы знаете его? — испуганно спросила я.
— Знаю, — голос Алексея был полон такой горечи и ярости, что мне стало страшно. — Это один из тех, кто меня уничтожил. Самый подлый и беспринципный. Он теперь партнёр… твоего шурина, Виктора. Они в одном бизнесе — поставки стройматериалов. Получается, Ольга через мужа вышла на него.
Он опустился на стул, сжав виски пальцами.
— Это меняет всё. Они теперь знают моё прошлое. Они будут копать, чтобы найти грязь. И они найдут. Уголовное дело было закрыто за отсутствием состава, но осадок остался. Они представят меня как осуждённого мошенника, а тебя — как глупую женщину, которую водит за нос рецидивист.
В его голосе впервые зазвучало отчаяние. Стратег дал сбой, столкнувшись с призраком из собственного прошлого.
— Что же нам делать? — в моей груди снова похолодело.
Алексей поднял на меня взгляд. И в его глазах, сквозь ярость и боль, снова начал пробиваться тот самый холодный, расчётливый блеск.
— Мы используем и это, — сказал он с странным спокойствием. — Они хотят вскрыть старые дела? Прекрасно. Пусть вскрывают. Только это обоюдоострое оружие. Если Волков полезет в это, ему придётся объяснять, как он стал партнёром человека, который помог его тогдашним подельникам меня подставить. И зачем он теперь преследует бывшую жертву. Это грязная игра. Но если уж играть, то до конца.
Он встал, выпрямился во весь свой невысокий рост.
— Теперь это не только ваша война, Лена. Теперь это и моя. Они сами вызвали из прошлого моих демонов. Что ж… посмотрим, кто кого боится больше. У меня тоже остались кое-какие «подарочки» с тех времён. Не документы, нет. Но знания. Имена. Схемы. Волков любит, чтобы всё было чисто. А я знаю, где у него грязь. Пора напомнить.
В его словах была опасность, почти зловещая. Но это была наша опасность. Наше оружие. Война из-за квартиры и детей неожиданно вышла на новый, более мрачный и личный уровень. И отступать было некуда.
День суда настал. Он выдался хмурым, с низким, давящим небом, из которого сеялась мелкая, колючая крупа. Я шла в здание районного суда, крепко держа за руки Артёма и Катю. Алексей шагал рядом в том самом, выглаженном до безупречности, костюме из секонд-хенда, который теперь смотрелся на нём не как чужое рубище, а как доспехи. Его лицо было сосредоточенным и спокойным. Только я, зная его ближе, замечала едва уловимую напряжённость в уголках губ и в том, как он время от времени сжимал и разжимал пальцы старого дипломата, где лежали все наши документы.
В холле нас уже поджидали. Сергей, непривычно бледный и в тесном, явно взятом напрокат, пиджаке. Рядом с ним — Ольга, надушенная и агрессивно яркая, и её муж, дядя Витя, в дешёвом спортивном костюме, не сумевший даже для суда подобрать что-то подходящее. Рядом с ними стоял незнакомый мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но кричащем пальто, с холодными, оценивающими глазами. Это был Артём Игоревич Волков. Его взгляд, скользнув по мне, надолго задержался на Алексее, и в нём промелькнуло что-то среднее между презрением и любопытством.
— Нарядились, — прошипела Ольга, едва мы поравнялись. — Бродяга во фраке.
Алексей даже не посмотрел в её сторону. Он положил руку мне на локоть, направляя к залу.
— Не обращайте внимания. Держитесь. Помните — мы правы. И у нас есть доказательства.
В зале суда пахло старым деревом, пылью и формальностью. Сердце бешено колотилось. Мы сели за стол истцов. Напротив разместились они. Волков сел чуть позади, в первом ряду зрительских скамей, демонстрируя, что он здесь как наблюдатель и негласная поддержка.
Судья — женщина средних лет с усталым, но внимательным лицом — открыла заседание. Были оглашены исковые требования: определение места жительства детей со мной, выселение Сергея из квартиры, раздел имущества с учётом моего доминирующего финансового вклада.
Первым выступал представитель ответчика — нанятый Ольгой и Виктором юрист, молодой и самоуверенный. Он начал с атаки.
— Уважаемый суд! Истица, пользуясь эмоциональной подавленностью моего доверителя после семейной ссоры, сознательно искажает факты. Никакого выдворения не было! Она сама, в порыве гнева, покинула жилище, взяв детей, что, кстати, также является формой психологического давления. А теперь, найдя себе «советника» — а им, как мы установим, является лицо с крайне сомнительной репутацией — она пытается незаконно лишить отца родительских прав и отобрать у него жильё!
Он говорил громко, жестикулировал. Потом перешёл к личности Алексея.
— Особо стоит остановиться на фигуре так называемого «представителя». Алексей Николаевич Соколов, бывший адвокат, лишённый статуса за недостойное поведение. Более того, в отношении него возбуждалось уголовное дело по статье «Мошенничество». Дело прекращено, но осадок, как говорится, остался. Мы полагаем, что именно он, используя свои манипулятивные навыки, внушил истице мысль о судебном преследовании, чтобы нажиться на ситуации. Мы настаиваем на отводе его как представителя и просим суд учесть его личность при оценке достоверности представленных им доказательств.
Я почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Они сделали именно то, о чём предупреждал Алексей. Ударили по нему, чтобы дискредитировать всё наше дело.
Судья повернулась к Алексею.
— Представитель истца, что вы можете сказать по существу заявленного отвода и представленных утверждений?
Алексей медленно поднялся. Его движения были спокойны и величавы. Он поправил пиджак и начал говорить. Его голос, тихий вначале, заполнил весь зал без малейшего усилия.
— Уважаемый суд. По существу отвода. Я действую на основании доверенности, удостоверенной нотариусом, что полностью соответствует статье 53 ГПК РФ. Никаких законодательных ограничений для моего участия в этом процессе не существует. Что касается моей репутации…
Он сделал небольшую паузу и повернулся так, чтобы его взгляд был направлен не только на судью, но и на Волкова, сидевшего в зале.
— Да, я был адвокатом. Да, меня оклеветали конкуренты, с фабриковав уголовное дело. Дело было прекращено за отсутствием состава преступления, что полностью меня реабилитировало с точки зрения закона. Но не с точки зрения жизни. Они отобрали у меня всё: репутацию, практику, средства к существованию. Моя жена не выдержала этого давления и умерла. Я опустился на дно. Пять лет я жил в подвале. Да, я — бывший бомж. Но именно там, на дне, я заново понял цену человеческого достоинства и всю низость тех, кто считает себя вправе это достоинство топтать.
Он повернулся обратно к судье, и его голос зазвучал твёрже.
— Я не скрываю своего прошлого. Я горжусь тем, что, находясь в том положении, я не разучился быть человеком и помог женщине и детям, которых их собственный муж и отец выгнал в зимнюю ночь. И теперь, используя свои профессиональные знания, я помогаю им восстановить справедливость. Если моё прошлое — аргумент для противоположной стороны, то это говорит лишь об отсутствии у них других, по-настоящему весомых, аргументов.
Судья, внимательно слушавшая, кивнула.
— Отвод отклоняется. Продолжайте.
Алексей взял в руки первую папку.
— Перейдём к фактам. Представляю суду первое доказательство — талон-уведомление из ОВД о регистрации заявления по факту самоуправства и оставления в опасности. Документ приобщён к материалам дела.
Он передал копию секретарю. Юрист ответчика пытался возразить, что это лишь регистрация, а не доказательство вины, но судья его остановила, приняв документ.
— Второе. Показания свидетеля. Прошу вызвать в зал Анну Петровну Козлову.
Баба Нюра вошла, держась прямо. Она не испугалась. Её рассказ был простым, бесхитростным и оттого невероятно убедительным. Она описала ту ночь, наши фигурки в пижамах, захлопнутую дверь, лицо свекрови в окне. И добавила от себя, глядя на Сергея:
— Хороший отец так не поступает. Детей жалко. Они дрожали, как птенчики.
Сергей под её взглялом опустил голову.
— Третье. Финансовые документы, — голос Алексея вновь приобрёл стальные нотки. — Распечатки выписок по банковской карте истицы за последние три года. Они неоспоримо свидетельствуют, что ежемесячные платежи по ипотечному кредиту вносились преимущественно с её средств. Мы предоставили детальный расчёт. Доля истицы в оплате жилья составляет 82%. Согласно статье 39 Семейного кодекса и сложившейся судебной практике, при разделе совместно нажитого имущества суд вправе отступить от начала равенства долей, учитывая подобный существенный перевес вклада одного из супругов.
Юрист ответчика попытался оспорить распечатки, заявив, что они не заверены банком, но Алексей парировал, что предоставил также ходатайство об истребовании официальных выписок, и банк уже направил их в суд по запросу. Он был на два шага впереди.
— Четвёртое. Характер ответчика, — продолжал Алексей. — Мы представляем аудиозапись от 15 октября, на которой родная сестра ответчика Ольга Викторовна и её супруг Виктор открыто угрожают мне и истице физической расправой и поджогом. Это характеризует моральный климат, в котором находится ответчик, и его окружение. Совместное проживание детей в такой среде неприемлемо.
Когда из диктофона в тишине зала раздались визгливые голоса Ольги и хриплые угрозы дяди Вити, даже судья не смогла сдержать лёгкой гримасы отвращения.
— На основании изложенного, — завершал Алексей, и его финальная фраза прозвучала как приговор, — мы просим суд полностью удовлетворить наши исковые требования. Оставить детей с матерью. Выселить Сергея Владимировича из квартиры, определив ему разумный срок для снятия с регистрационного учёта. И при разделе имущества признать за Леной Евгеньевной долю в размере 70%, обязав ответчика выплатить ей компенсацию за его меньшую долю либо продать квартиру с распределением вырученных средств в соответствующей пропорции.
Слово дали Сергею. Он встал, запинаясь, бормотал что-то о том, что любит детей, что это была ошибка, что он попал под дурное влияние. Но его слова повисали в воздухе, беспомощные и пустые, на фоне выстроенной Алексеем железной логики фактов.
Судья удалилась в совещательную комнату. Те минуты ожидания были вечностью. Я держала детей близко, чувствуя, как они затихли, инстинктивно понимая важность момента. Алексей сидел с закрытыми глазами, его лицо было непроницаемым.
Когда судья вернулась и начала зачитывать решение, время остановилось.
— …Руководствуясь статьями… суд РЕШИЛ: Исковые требования удовлетворить. Определить место жительства несовершеннолетних… с матерью… Выселить Сергея Владимировича… из жилого помещения… При разделе имущества признать за Леной Евгеньевной долю в размере 70%... Взыскать с Сергея Владимировича в пользу Лены Евгеньевны компенсацию за её долю в общем имуществе, превышающую долю ответчика…
Дальше я почти не слышала. Ко мне вернулся слух лишь от сдавленного рыдания Сергея и от яростного шёпота Ольги: «Мы обжалуем!». Но её слова тонули в громком, победном звоне в моих ушах.
Волков, не дожидаясь конца, резко встал и вышел из зала, даже не взглянув на своих проигравших родственников.
Мы вышли на ступени суда. Мелкий дождь почти прекратился. Алексей сделал глубокий вдох, вбирая в лёгкие влажный, холодный воздух свободы.
— Всё, — сказал он просто. — Первый, самый важный, этап пройден. Теперь — техническая работа: выписка, оценка квартиры, расчёт компенсации. Но главное — вы победили. Они больше не имеют над вами власти.
Я посмотрела на него, на этого невысокого, седеющего человека в дешёвом костюме, который отвоевал для нас будущее. Слёзы текли по моим щекам, но это были слёзы очищения.
— Спасибо, Алексей. Без вас…
— Не надо, — он мягко остановил меня. — Вы сделали это сами. Вы нашли в себе силы не сломаться. Я был лишь… инструментом.
Но я знала, что это неправда. Он был не инструментом. Он был тем самым ангелом-хранителем, который пришёл не с неба, а из самой кромешной тьмы, чтобы указать путь к свету. И теперь, когда суд закончился, я видела в его глазах не только удовлетворение от выигранного дела. Я видела в них начало его собственного, долгожданного, воскресения.
Глава 8. Новая жизнь и старая дружба
Год. Цельный, полный, трудный и очищающий год прошёл с того дня в суде.
Сейчас, глядя на Артёма, который сосредоточенно выводил буквы в школьной тетрадке, и на Катю, увлечённо рисующую на полу ярким пластилином, я порой ловила себя на мысли, что та ночь была в какой-то иной жизни. Страх, холод, беспомощность — они отступили, оставив после себя не шрамы, а лёгкую, почти невесомую тень, которая лишь подчёркивала яркость сегодняшнего дня.
Квартира стала полностью моей. После долгих переговоров, которые вёл Алексей, Сергей согласился на выкуп его тридцатипроцентной доли. Деньги на компенсацию я взяла в виде небольшого дополнительного целевого кредита, который теперь исправно выплачивала со своей новой работы. Старая ипотека была рефинансирована на более выгодных условиях. Эти стены, эти комнаты — теперь были не полем битвы, а крепостью. Нашей крепостью. Сергей съехал через месяц после вступления решения суда в законную силу. Свекровь уехала с ним. Последнее, что я слышала от общих знакомых — они снимают комнату на окраине, Сергей устроился водителем, пить, кажется, бросил. Иногда, раз в два месяца, он забирает детей на выходные. Встречает их всегда молчаливо, возвращает вовремя. Больше он не отец-праздник, он — тихий, чужой человек, исполняющий судебное предписание. И, возможно, это к лучшему.
Что касается Ольги и дяди Вити, их буря миновала нас. После суда Волков, как я поняла из обрывков разговоров Алексея, решил не связываться с потенциально скандальной историей и отстранился. Бизнес у них пошёл не очень, и им стало не до нас. Их наглость, лишённая поддержки и безнаказанности, сдулась, как проколотый шарик.
Но главное изменение, конечно, произошло с ним. С Алексеем.
Он не стал возвращаться в ту адвокатскую лигу, откуда когда-то был изгнан. «Большая игра» его больше не манила. Вместо этого, используя восстановленный с немалыми хлопотами статус адвоката, он открыл маленькую контору. Скромную, в двух комнатах в старом бизнес-центре. На вывеске скромно значилось: «Юридическая помощь. Семейное, жилищное, социальное право».
Его клиентами стали не корпорации, а люди. Такие, какими были мы с ним когда-то. Обиженные, запутавшиеся, оказавшиеся на дне. Женщины, которых выгоняли мужья; пенсионеры, которых обманывали риелторы; матери, борющиеся за права детей-инвалидов. Он брал за работу немного, а иногда и вовсе работал pro bono, если видел настоящую беду. Его имя, Алексей Николаевич Соколов, теперь ассоциировалось не со скандалом, а с тихой, упорной защитой тех, кого система чаще всего оттирает в сторону.
Он по-прежнему жил скромно, снял небольшую однокомнатную квартиру недалеко от нас. Но это была не конура. Это был дом. С книгами, с нормальной мебелью, с фотографией его покойной жены на комоде.
Сегодня вечером он пришёл к нам ужинать, как делал это почти каждую неделю. Мы сидели на кухне, пили чай с имбирным печеньем, которое я научилась печь. Дети уже спали.
— Сегодня была интересная история, — рассказывал он, отставляя кружку. — Пришла женщина, её пытаются выселить из служебного жилья после увольнения мужа-военного. Запутанная ситуация, но есть нюансы. Кажется, получится отстоять.
— Ты же говорил, что с жилищным правом завязал, слишком нервно, — улыбнулась я.
— Да ну, — он махнул рукой, но глаза светились тем самым азартом. — Не могу, когда вижу несправедливость. Это, наверное, болезнь.
Он помолчал, глядя на пар, поднимающийся от чая.
— Знаешь, иногда я думаю о той ночи. Если бы ты не постучала в то окно… Не повернула к моему подвалу…
— Мы бы замёрзли, — тихо закончила я.
— А я… я бы так и остался тем, кем был. Оживающим трупом у буржуйки. Ты спасла не только себя, Лена. Ты дала мне шанс вернуться. В профессию. В жизнь. Быть полезным.
В его словах не было пафоса. Только констатация факта, который мы оба давно приняли как истину.
— Мы спасли друг друга, — сказала я. — Без тебя я бы сломалась. Сдалась бы им. Забрала детей и ушла к маме в ту ночь, а потом годами выплачивала бы ему долги и алименты на себя.
— Взаимовыгодное сотрудничество, — он улыбнулся своей сухой, умной улыбкой. — Самый крепкий вид отношений.
Мы помолчали в тёплом, уютном молчании, прерываемом лишь тиканьем часов. За окном снова была зима. Метель заметала улицу, ветер гудел в вентиляции. Но теперь этот звук был просто звуком природы, а не угрозой.
— Что дальше? — спросила я.
— Дальше? Работа. Дети растут. Ты, кстати, о том повышении не забывай — разговор с начальством назначь обязательно, ты его заслужила. А там, глядишь, и кредит по квартире досрочно закроешь.
— А ты? — пристально посмотрела я на него. — Только работа?
Он понял, о чём я.
— Ты про личное? Нет, Лен. Не надо. У нас с тобой… это что-то другое. Более важное, чем романтика. Мы — семья. Выбранная. Та, что крепче кровной. Я — дядя Леша для детей. Друг для тебя. Мне этого более чем достаточно. Мне нужно время, чтобы просто… пожить. Для себя. И для тех, кому могу помочь.
Я кивнула. В его словах была правда. Между нами не было и не могло быть страсти — слишком много боли и грязи мы вместе перекопали. Но была связь глубже и надёжнее. Уважение. Доверие. Благодарность.
— Тогда вот что, дядя Леша, — сказала я, поднимаясь, чтобы налить ещё чаю. — Завтра у Артёма утренник в саду. Ты обещал быть. Не вздумай проспать из-за своих юридических кодов.
— Не просплю, — засмеялся он. — Мне Катя уже три раза напомнила, что я буду Дедом Морозом. Костюм, между прочим, уже в конторе висит.
Я села обратно, и мы снова погрузились в тишину. Я думала о том, как странно поворачивается жизнь. Тот, кого все сочли бы за потерянного человека, стал нашим якорем. А я, всегда считавшая себя слабой, обнаружила в себе стальной стержень.
Той ночью, год назад, стоя в сугробе, я думала, что теряю всё. Моё замужество, дом, стабильность, уважение. Я плакала от бессилия и страха. Но сейчас, слушая, как за окном воет вьюга, и чувствуя тепло чашки в ладонях, я понимала — я не потеряла тогда ничего, что было бы действительно ценно. Напротив, я обрела. Я обрела себя — сильную, самостоятельную, способную постоять за своих детей. И я обрела человека. Настоящего, верного, который в самый тёмный час протянул руку не из жалости, а из солидарности тех, кого жизнь бросила на самое дно.
А он обрёл себя. Не бывшего бомжа, не жертву обстоятельств, а Алексея Николаевича Соколова. Адвоката. Защитника. Друга.
Метель за окном крепчала, засыпая город пушистым, чистым снегом. Но нам больше не было холодно. Мы прошли через свою зиму и отогрелись. Теперь у нас был очаг. И мы бережно хранили его тепло — для себя, для детей, и для тех, кому это тепло ещё только предстояло найти.