Звонок пришёл во вторник, в половине четвёртого дня. Тая как раз раскладывала по папкам счета-фактуры. Работа бухгалтера в небольшой конторе была скучной, но предсказуемой.
Номер на экране — незнакомый, городской.
— Вы дочь Алексея Петровича Громова?
Сердце ёкнуло. Хотя она и не сразу поняла, почему — отца она не называла отцом уже лет 15. Просто «он» или вообще никак.
— Да, — сказала она, и голос прозвучал чужим.
— Ваш отец в реанимации, инсульт, тяжёлое состояние. Приезжайте, если сможете.
Если сможете… как будто у неё был выбор.
Тая медленно положила трубку на стол, посмотрела на счета, на календарь с котиками, на чашку допитого чая. Всё вокруг было таким обыденным, будничным, а внутри вдруг что-то дрогнуло.
Не жалость — нет. Скорее злость. Даже умирать он умудрился так, чтобы опять вломиться в её жизнь.
Она взяла сумку, сказала начальнице, что срочно, и вышла на улицу. Ноябрьский ветер хлестнул по лицу, и она вдруг подумала:
«А может, не ехать? Какая к чёрту разница? Он же для меня умер тогда, когда ушёл».
Но ехала.
В больнице пахло лекарствами, хлоркой и чем-то кислым, безнадёжным.
Тая прошла через коридор, где на лавочках сидели измученные родственники с пакетами передач, поднялась на третий этаж. Реанимация.
Строгая медсестра с лицом, словно высеченным из камня, окинула её оценивающим взглядом.
— Вы к кому?
— Громову, Алексею Петровичу.
— Третья палата. Пять минут, не больше.
Таисия толкнула дверь.
Внутри — ряды кроватей, мониторы, тихое попискивание аппаратов.
И вот он — в углу, под капельницей, седой, осунувшийся, с трубкой в носу. Чужой старик.
Она подошла ближе, остановилась у изножья кровати. Смотрела на него и не узнавала.
Где тот высокий, широкоплечий мужик, который когда-то подбрасывал её до потолка и смеялся, когда она визжала от восторга? Где тот, который пах одеколоном и табаком, который чинил ей велосипед во дворе?
Этот — маленький, сморщенный, жалкий.
«Вот и умирай теперь», — подумала она и тут же испугалась собственной мысли.
Медсестра заглянула в дверь:
— Всё, время вышло.
Таисия кивнула и развернулась, но у самого порога что-то заставило её обернуться.
Отец лежал всё так же, неподвижно, с закрытыми глазами. И вдруг его рука дёрнулась едва заметно. Пальцы сжались в кулак, потом разжались.
Тая замерла.
— Он что, слышит? — спросила она у медсестры.
— Кто его знает. Иногда они реагируют на голоса, иногда нет.
Таисия постояла ещё секунду, потом вышла.
Всю дорогу домой она нервничала, и от этого возникли непроизвольные движения ног. Руки тряслись, внутри клокотало что-то горячее, неприятное.
Злость, страх… она и сама не понимала.
Дома её ждала пустая квартира. Муж Лёша работал допоздна — опять эти ночные смены на заводе. Дочка Вика осталась у подруги на ночь.
Тая разделась, села на диван и уставилась в телевизор. На экране что-то говорили про погоду, но она не слышала.
Думала об отце. О том, как он ушёл.
Ей было 13. Мама уже полгода ходила с каменным лицом, хлопала дверями, плакала по ночам, а потом просто сказала:
«Отец уходит к другой женщине, у них будет ребёнок».
Тая тогда молчала. Не кричала, не плакала, просто кивнула и ушла в свою комнату. Села у окна и смотрела, как внизу во дворе мужики пьют пиво на лавочке.
Думала: значит, я недостаточно хороша, значит, я ему не нужна.
Отец пришёл прощаться вечером, притащил какую-то дурацкую куклу, в которую она уже лет пять как не играла.
Сел напротив, пытался что-то сказать, но слова застревали.
— Тая, ты поймёшь, когда вырастешь…
— Вали, — сказала она тихо. — Просто вали отсюда.
И он ушёл.
Больше она его не видела.
Мама потом говорила: он звонил, спрашивал про тебя, но Таисия не брала трубку. Когда он пытался прийти, она запиралась в ванной. Когда присылал деньги, мама их возвращала.
А потом он перестал пытаться.
И вот теперь лежит в реанимации.
Таисия налила себе водки из морозилки, выпила залпом вторую, третью, хотела напиться до беспамятства, но не получалось. Водка жгла горло, а голова оставалась ясной.
На следующий день она снова поехала в больницу. Сама не знала зачем, просто поехала.
На этот раз в реанимации было тихо, приборы не пищали, да и больных уже не было. Отец лежал всё так же, неподвижно, но глаза его были приоткрыты, мутные, невидящие.
Она села на стул рядом с кроватью, молчала, потом вдруг заговорила тихо, почти шёпотом.
Ты знаешь, как мне было хреново? Нет, конечно, не знаешь. Ты же свалил и забыл. А мама пила каждый вечер. Сначала по чуть-чуть, потом всё больше. Я приходила из школы — она сидит на кухне с бутылкой и плачет. Говорит: «Я его любила, всю жизнь любила». И я её ненавидела за слабость, за то, что не могла забыть, за то, что превратилась в тряпку.
Голос её сорвался. Она замолчала, сглотнула.
А потом я сама такой стала. Вышла замуж за первого, кто позвал. Лёха — он неплохой, но я его не люблю. Никогда не любила, просто боялась остаться одна, как мама.
Отец не шевелился, только грудь еле заметно поднималась и опускалась.
Таисия встала, подошла к окну. За стеклом — серое небо, голые деревья, грязный снег на асфальте. Ноябрь. Мёртвый месяц.
Ты там с той бабой был счастлив? — спросила она, не оборачиваясь. — У вас ведь родился сын? Да? Тебе с ним было лучше, чем со мной?
Тишина. Только попискивание приборов.
Тая обернулась и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё. Губы шевелились, но звука не было. И вдруг из глаз покатились слёзы — медленно, по морщинистым щекам.
Что-то внутри неё дрогнуло. Она подошла, взяла его за руку. Рука была тёплой, живой. Пальцы слабо сжали её ладонь. И Таисия вдруг заплакала навзрыд, как ребёнок. Села на стул, положила голову на край кровати и ревела, пока медсестра не пришла выгонять.
Дома Лёша спросил:
— Чего ты такая?
— Отец в больнице.
— Ну и что? Он же тебе никто.
Тая посмотрела на мужа, на его усталое лицо, на заросшую щетину, на засаленную робу. Когда она последний раз видела его другим? Когда он последний раз смотрел на неё с интересом, а не просто как на часть обстановки?
— Да, — сказала она, — никто.
Но продолжала ездить в больницу каждый день.
Через неделю отца перевели из реанимации в обычную палату. Врач сказал, он идёт на поправку. Медленно, но идёт. Нужна реабилитация. Таисия кивнула. У неё не было денег на реабилитацию. У неё вообще едва хватало на жизнь. Зарплата копеечная. Лёша пропивал половину своей, но она молчала.
В палате отец лежал уже один. Тая принесла ему апельсины, хотя он их и не ел — просто так, чтобы не прийти с пустыми руками. Села рядом.
Ты же хочешь что-то сказать, — произнесла она. — Давай, говори.
Отец с трудом повернул голову. Губы шевелились, наконец хрипло:
— Прости.
Таи сжала кулаки. Прости. Он хочет, чтобы она его простила. Двадцать лет молчания. И вот теперь «прости», как будто это так просто.
— За что? — спросила она жёстко. — За то, что бросил? За то, что у тебя была другая семья? Или за то, что я всю жизнь думала, что со мной что-то не так?
Отец закрыл глаза, по лицу снова потекли слёзы.
Не любил её.
Таи замерла.
Что — не любил. Никогда.
Голос его был едва слышным, но слова резали как лезвие.
— Тогда зачем? — выдохнула она. — Зачем ты ушёл, если не любил?
Боялся чего?
— Маму твою. Она сильная. Я слабый.
Таисия сидела и не верила тому, что слышит.
Отец дышал тяжело. Из груди клокотало. Она подала ему воду. Он сделал глоток.
— Я был никем, а она всё сама… всё решала. И я чувствовал себя дерьмом.
Он замолчал, собираясь силами.
— Та женщина… она сказала, что нужен, что люблю. И я поверил. Потому что хотел кому-то быть нужным.
Таисия слушала и понимала: все эти годы она ненавидела его за предательство, а он просто был слабым, обычным, жалким, слабым человеком, который не выдержал и сбежал, а потом понял, что ошибка, но вернуться — стыдно.
— Я звонил, ты не брала. Писал — ты не отвечала. И я решил, что так лучше.
Голос его сорвался окончательно. Он закашлялся, задыхаясь.
Таисия встала, подошла к окну, смотрела на улицу и думала. Всё это время она винила его, строила в голове образ монстра, который бросил семью ради прихоти. А оказалось — просто испуганный мужик, который не справился.
Как я? — вдруг подумала она. Она тоже вышла замуж не по любви, тоже боялась остаться одна, тоже притворялась, что всё нормально, хотя внутри давно всё умерло.
Мы одинаковые. Слабые. Испуганные.
Она обернулась. Отец смотрел на неё с мольбой.
— Я хочу, чтобы знала… ты — единственное хорошее в моей жизни.
Таи подошла, села рядом, взяла его руку и долго держала, молча.
В следующие недели она приходила каждый день, кормила его с ложки, читала газеты, рассказывала про работу. Он слушал, иногда кивал. Речь постепенно возвращалась, хотя говорить было трудно.
Однажды он спросил:
— У тебя семья, муж, дочка… счастлива?
Тая хотела соврать, но не смогла.
— Нет.
Отец вздохнул.
— Не повторяй мои ошибки.
— Какие?
— Не молчи, если плохо… говори. Не прячься.
Она усмехнулась:
— Легко сказать.
— Знаю. Трудно, но нужно. Иначе потеряешь всё.
Таисия вернулась домой поздно вечером. Лёша сидел на кухне, пил пиво, смотрел футбол на планшете. Вика делала уроки в своей комнате.
— Опять у него пропадаешь? — буркнул Лёша, не поднимая глаз. — Да зачем он тебе? Столько лет не было — и ладно. Живи своей жизнью.
Таисия села напротив.
Лёш, нам надо поговорить.
О чём?
О нас.
Он наконец оторвался от экрана, посмотрел на неё с раздражением.
Что опять?
Мы несчастливы.
Лёша хмыкнул.
И что? У кого счастливая семья? Так у всех.
Нет, — сказала Таисия твёрдо.
Не так. Мы не любим друг друга. Мы просто живём рядом, как соседи.
Тая, а ты чего? Крышу снесло?
Нет, просто я больше не хочу врать ни тебе, ни себе.
Лёша отставил бутылку, нахмурился.
Ты чего хочешь — развестись?
Таисия молчала, потом тихо:
Не знаю, но я хочу быть честной. С собой, с тобой, с дочкой. Хватит притворяться.
Лёша встал, прошёлся по кухне.
Значит, так. Я может и не принц, но я работаю, деньги приношу, не бью, не гуляю. Чего тебе ещё надо?
— Чтобы ты смотрел на меня, видел меня, а не просто воспринимал как мебель.
Он резко обернулся.
А ты на меня смотришь? Ты хоть раз за год спросила, как у меня дела? Ты только и делаешь, что ноешь.
— Потому что мне плохо, — выкрикнула Таисия. — Мне плохо, Лёха. Мне 42 года, и я чувствую себя старухой. Я хожу на работу, которую ненавижу. Возвращаюсь домой, где меня никто не ждёт, и думаю: «Вот это всё? Вот и вся моя жизнь».
Голос её сорвался. Она закрыла лицо руками.
Лёша стоял, опустив плечи, потом тихо сказал:
— Я тоже устал, Тая. Очень устал.
Они молчали долго. Потом он подошёл, неуклюже обнял её.
— Давай попробуем. Ну, как-то по-другому начать. Заново.
Таисия прижалась к нему и подумала:
«А вдруг получится?»
Отца выписали через месяц. Тая забрала его к себе. Других вариантов не было. Лёша ворчал, но не возражал. Вика сначала смотрела на деда с опаской, но потом привыкла.
Отец жил в их маленькой двушке, спал на раскладушке в зале. Тая ухаживала за ним, помогала мыться, кормила, гуляла с ним по двору. Он говорил всё лучше, двигался увереннее.
Однажды вечером Вика делала уроки, а дед сидел рядом и смотрел.
— Ты умная, — сказал он.
Вика удивлённо посмотрела на него.
— Спасибо.
— Не будь как я. Не бойся жить.
Девочка нахмурилась.
— А вы?
— Я боялся. Всю жизнь. И потерял всё важное.
Таия стояла в дверях и слушала, и вдруг поняла — он учит внучку тому, чему сам так и не научился.
Прошло полгода. Отец окреп, но всем было ясно — жить ему осталось немного. Болезнь разрушала его изнутри. Он худел, слабел, по ночам кашлял, задыхаясь.
Таисия сидела у его кровати и держала за руку.
— Не жалеть, — прохрипел он. — Прожил хреново, но конец хороший.
— Почему хороший?
— Ты рядом.
Она заплакала.
— Прости меня, — сказала она сквозь слёзы. — Прости, что так долго злилась, что не хотела понять.
— Не надо. Ты права была. Я действительно…
Они оба рассмеялись — тихо, печально.
— Но спасибо, что дала мне это время.
Он умер ночью, в своей раскладушке.
Таисия нашла его утром — тихого, спокойного. Лицо было умиротворённым.
Она долго сидела рядом, держала его руку, уже холодную, плакала за него, за себя, за всё, что было и не было.
На похороны пришли только они втроём: Таисия, Лёша и Вика. Больше никого. Оказалось, что та женщина, к которой он когда-то ушёл, давно умерла. Сын от того брака пропал. Не нашли его.
Тая стояла у могилы и думала:
«Вот и вся его жизнь. Никого. Ничего. Только она.
Но я была. В конце я была рядом. И это важно».
Жизнь вернулась в привычное русло, но что-то изменилось. Таисия стала разговаривать с Лёшей по-настоящему, не только о счетах и покупках. Они поругались несколько раз — громко, до крика, но потом помирились. И странное дело — после этих ссор становилось легче.
Вика однажды спросила:
— Мам, а дед правда был плохим человеком?
Таисия задумалась.
— Нет. Он был обычным. Слабым. Но он пытался. В конце — пытался.
— А ты его простила?
— Да.
— А себя?
Таисия посмотрела на дочку — умную, серьёзную, не по годам.
— Учусь.
Прошёл год.
Однажды, разбирая вещи, Таисия нашла в кармане отцовской куртки мятый листок. Развернула — письмо, адресованное ей, неотправленное.
Таечка, я знаю, ты не хочешь меня видеть, и правильно делаешь. Я не заслужил, но хочу, чтобы ты знала. Я думал о тебе каждый день, каждый. Мне стыдно, мне больно, но больше всего я горжусь тобой. Ты выросла сильной, не такой, как я. Это главное. Прости меня, если сможешь. Люблю. Папа.
Таисия села на пол и плакала, пока не кончились слёзы. Потом встала, вытерла лицо, взяла телефон, позвонила Лёше на работу.
— Приходи сегодня пораньше, приготовлю что-то вкусное. Просто так.
— Случилось что?
— Нет. Просто хочу, чтобы ты был дома.
— Хорошо.
Она положила трубку, подошла к окну. За стеклом — весна, яркое солнце, зелёные деревья, смех детей во дворе.
«Жизнь коротка», — подумала она. — «Но пока мы живы, можем согреть друг друга. Пока есть время — нужно успеть протянуть руку».
И впервые за много лет Таисия почувствовала что-то похожее на покой.