Холодный, пронизывающий норд-ост срывал фуражки и выбивал слезы, но никто не обращал на него внимания. Ветер был ничем по сравнению с тем гулом, что стоял в порту. Это был не шум моря и не крики чаек — это был вой тысяч глоток, слившийся в единый стон отчаяния.
Поручик Андрей Бельский изо всех сил вцепился в деревянные перила шатких сходней. Его шинель, когда-то добротная, английского сукна, теперь была испачкана грязью и мазутом. В левой руке он сжимал чемодан — всё, что осталось от его прошлой жизни, от имения под Полтавой, от библиотеки, от детства. В правой он, как спасательный круг, держал смятую бумажку с печатью штаба — пропуск на погрузку.
— Господа! Бога ради! Не давите! — кричал кто-то впереди срывающимся фальцетом.
Но толпа не слышала. Она жила как единый, обезумевший организм. Сзади напирали. Люди, потерявшие человеческий облик от страха, штурмовали узкий деревянный мостик, ведущий в чрево огромного, закопченного парохода. Это был ковчег, и мест в нем на всех не хватало.
Андрей поднял глаза. С палубы на них смотрели те, кому уже повезло. Матросы и офицеры, перегнувшись через борт, пытались навести хоть какой-то порядок, но это было все равно что пытаться остановить лавину ладонью.
— Пропустите женщину! — рявкнул казак с перевязанной головой, ударив кого-то прикладом винтовки.
Толпа качнулась. Чемодан Андрея больно ударил его по колену, но он не разжал пальцев.
Прямо перед ним, на скользких от сырости досках, разыгрывалась драма. Какой-то штабс-капитан в серой папахе пытался втащить наверх огромный тюк. Рядом с ним, спотыкаясь, лезли люди с самоварами, с узлами, в которых было завязано столовое серебро и детские вещи. Казалось, вся старая Россия пыталась протиснуться через это игольное ушко, унося с собой свой быт, свои привычки, свою память.
Где-то далеко, со стороны гор, ухнуло. Земля дрогнула.
— Красные! Артиллерия! — пронеслось по рядам.
Паника вспыхнула с новой силой. Толпа на берегу взвыла и рванулась вперед. Деревянный трап затрещал. Андрей почувствовал, как чье-то локоть врезался ему в ребра, сбивая дыхание. Кто-то упал, и по нему тут же прошлись сапогами.
Внизу, у самой воды, офицер пытался завести на борт лошадь. Животное, обезумевшее от запаха гари и страха людей, упиралось, скользило копытами по мокрым камням и дико ржало, закатывая глаза. Этот звук — крик живого существа, которое не понимает, почему его мир рушится, — был страшнее артиллерийской канонады.
Бельский наконец ступил на палубу. Его буквально внесли туда чужие спины. Он обернулся.
Внизу оставалось море голов. Фуражки, папахи, дамские шляпки. Руки, тянущие вверх бесполезные теперь мандаты, деньги, иконы.
Матросы начали рубить канаты. Трап пополз вверх, отсекая тех, кто успел, от тех, кто остался.
Андрей увидел лицо молодого юнкера, который стоял у самого края причала. Он не кричал. Он просто смотрел на уходящий борт и медленно опускал винтовку.
Пароход дал гудок — низкий, утробный, похожий на похоронный звон. Винты взбили черную воду, и железная громадина начала отваливать от стенки. Андрей сполз по переборке вниз, прямо на свой чемодан. Он спасся. Но глядя на удаляющийся берег, где в дымке метались серые фигурки, он понимал, что часть его души осталась там, на грязных досках новороссийского причала, навсегда.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!