Почему мы верим в отношения между Новосельцевым и Калугиной и не верим в Лукашина и Шевелёву?
Вспомните последнюю сцену из «Служебного романа»: Анатолий Ефремович и Людмила Прокофьевна, наконец отбросив все маски, наслаждаются объятиями друг с другом в уезжающем такси. Для надежности, нам прямо указывают, что через девять месяцев у них пополнение. Мы, зрители, безоговорочно верим, что они обрели своё счастье, что это навсегда.
А теперь вспомним финал «Иронии судьбы»: Женя Лукашин, признается своей маме что им больше никто не нужен, но через пару часов появляется Надя, и вот он уже с ней обнимается, под недоуменные взгляды друзей и мамы. У внимательного зрителя где-то в глубине души шевельнётся крохотный, но цепкий вопрос: а что же будет завтра? Многие, в том числе и я, не верят в эти отношения.
Почему история одного союза ощущается как неотвратимая правда жизни, а другого — как новогоднее чудо, в которое сложно поверить? Разгадка кроется не в силе чувств, а в той почве, на которой они взросли.
Пары, созданные Эльдаром Рязановым, стали для нас больше, чем киногероями. Это архетипы, по которым мы невольно сверяем свои представления о любви. И ключевое различие между ними лежит в сфере выбора и условий.
Во-первых, Новосельцева и Калугину свела вместе не судьба-злодейка, а скучная статистика и бюрократия главного статистического управления. Они долгое время находились в одном мире, сосуществовали вместе.
Во-вторых, у них не было никого за спиной, никаких подвешенных отношений с кем-то и уж тем более никаких женихов и невест. Они были заложниками собственных неудач и пребывали в одиночестве, полностью готовые к предстоящим отношениям.
В-третьих, глубинная притягательность этой пары — в их идеальной взаимодополняемости. Твердая, принципиальная Калугина, привыкшая нести бремя решений, находит в ветреном Новосельцеве не вызов своей власти, а ту самую «зону отдыха» для души. А он, в свою очередь, подсознательно ищет и признает в ней ту самую внутреннюю силу и чёткость, которой ему самому порой не хватает. Их союз — это не борьба за лидерство, а добровольная и гармоничная «расстановка сил», где каждый на своем месте.
Их путь к друг другу — это мучительный и смешной процесс разминирования самих себя. Каждая их встреча, каждая неловкость, каждый всплеск эмоций — это кирпичик, который они вдвоём кладут в фундамент своих отношений. Мы видим, как чувство вызревает постепенно, пробиваясь сквозь толщу страхов, комплексов и ссор. Преображение Калугиной — не волшебство, а труд: она буквально заново учится быть женщиной (вспомните сцену с Верочкой), и Новосельцев становится соучастником этого возрождения. Они не предают никого, кроме своих старых, нелепых, эгоистичных «я». Их финальное объятие — это апофеоз не просто страсти, а глубокого взаимопонимания.
Совершенно иначе звучит симфония чувств у Лукашина и Шевелёвой. Их свела вместе не рутина, а ирония судьбы, возведённая в абсолют — та самая знаменитая путаница с адресами. Они врываются в жизнь друг друга как стихийное бедствие, сметая на своём пути все договорённости и обязательства.
И вот здесь возникает тот самый нравственный камень преткновения. За их плечами остаются не пустые квартиры, а живые люди: ревнивый Ипполит и ждущая, ничего не подозревающая Галя. И если история Новосельцева и Калугиной — история созидания из пустоты, то история Лукашина и Шевелёвой — это, по сути, предательство прошлых отношений, в которых они не поставили точку. Они сознательно идут на это предательство, ломая старые связи не «заблаговременно», а уже «по факту» вспыхнувшего, как новогодний фейерверк, чувства.
Фильм делает всё возможное, чтобы оправдать этот мятеж: и партнёры показаны немного условно, и ситуация доведена до абсурда, и любимые песни на шикарные стихи. Чувство между ними рождается не из долгих разговоров и совместно прожитых трудностей, а из экстремальной скоротечности, порождённой алкоголем и сюрреализмом происходящего. Они влюбляются не в бытовую сущность друг друга (которую просто не успевают узнать), а в идею, в миф о «той самой единственной любви», которую сама судьба привела в твою «собственную, но чужую квартиру». Рязанов предлагает нам дерзкую философскую концепцию: право судьбы грубо вмешаться и перекроить жизни во имя высшей, пусть и мгновенно узнанной, правды. Хорошая попытка, безусловно, но верится с трудом.
Именно поэтому наши сердца отзываются на эти истории по-разному. Верить в Новосельцева и Калугину легко — зрители были свидетелями всей их стройплощадки настоящих чувств, на которой зиждятся их отношения. Верить в Лукашина и Шевелёву — значит совершить акт веры в чудо, бездоказательное. В то, что озарение одной ночи перевесит годы привычки, характера и обязательств, что судьба не ошиблась, назначив встречу именно так, и что «завтра» для них начнётся не с тяжёлого разговора и чувства вины, а с той же лёгкости, что и в новогоднюю ночь. Одна история укоренена в психологическом реализме, другая — в сказочной притче.
Так что, в конечном счёте, наша вера или неверие — это вопрос не к героям, а к нам самим. Что нам ближе: тихая, заслуженная радость тех, кто нашёл друг в друге спасение от одиночества, построив свой мир с нуля? Или головокружительный, но рискованный полёт тех, кто решился сжечь мосты ради смутного, но ослепительно яркого ощущения судьбоносной встречи? «Служебный роман» говорит, что любовь — это труд. «Ирония судьбы» шепчет, что любовь — это везение и дерзость. И оба эти голоса, звучащие с наших экранов уже десятки лет, по-прежнему ведут между собой такой нескончаемый спор.