— Не трогай, там уже новая жизнь зародилась, — Витя перехватил мою руку, тянувшуюся к черному пакету. — Я тебя спасаю, между прочим.
Я стояла посреди кухни в ночной рубашке, босая, и пыталась проснуться. В голове ещё крутились остатки утреннего сна, где не надо никуда бежать и ни за кем убирать. Пятое января. Законный день лени. День, когда хозяйка имеет право просто открыть холодильник и достать готовое.
Но холодильник сиял пугающей чистотой.
Белые полки, обычно заставленные лотками в три этажа, теперь отражали свет лампочки. Одиноко желтел кусок сыра в углу и банка огурцов.
Всё остальное, плоды моих шестичасовых бдений у плиты, результат похода на рынок, где я торговалась за каждый грамм, — было утрамбовано в пухлый, туго натянутый мусорный мешок.
Муж держал его как трофей.
— Витя, ты в своем уме? — голос сел. — Там же язык отварной. Там форель, я её только позавчера вскрыла!
— Позавчера! — он поднял палец вверх. — Вот именно. Рыба после вскрытия живет двадцать четыре часа. Дальше это риск. Ты хочешь, чтобы мы с животами свалились? Праздники, никто к нам не поедет, все отдыхают.
Санитарный диктатор
Он говорил твёрдо. С той невыносимой интонацией человека, который начитался статей в интернете и возомнил себя главным санитаром квартиры.
Витя всегда был мнительным. Нюхал колбасу перед тем, как положить на хлеб, протирал ручки тележек салфетками. Но раньше это касалось только его тарелки.
— Развязывай, — я шагнула к нему. — Там холодец. Я его варила полдня. Я мясо разбирала сама, каждую косточку проверяла. Он стоит в холоде. Ему неделю ничего не будет!
— Холодец, это идеальная среда для микробов, — отчеканил муж, оттесняя меня бедром от ведра.
— Желатин, влага. Третьи сутки пошли. Это уже не еда, Лена, это рассадник. Я утром встал, открыл, понюхал — мне показалось, кислинкой тянет. Не стал рисковать.
«Показалось ему».
Внутри всё похолодело. Я вспомнила этот холодец. Прозрачный, крепкий — нож отскакивал. Говяжьи лытки я искала по всему рынку, чтобы навар был правильный. Четыре лотка. Четыре прекрасных лотка, которые должны были освободить меня от кухни до Рождества.
— Какой кислинкой, Витя? Там хрен сверху лежал!
— Вот именно. Хрен запах и перебивает. Короче, не спорь. Здоровье дороже.
Я перевела взгляд на мешок. Сквозь черный пластик предательски выпирал острый угол контейнера. Того самого, с красной крышкой, где лежала нарезка тамбовского окорока. Я купила его за тысячу двести. Специально к столу. Мы съели всего пару кусков.
— Ты и окорок туда? — спросила я тихо.
— Он заветрился. Краешек темный был.
— А отрезать? Отрезать нельзя было?
— Лен, ну что ты начинаешь? — он поморщился, перехватывая мешок поудобнее. — Мы что, бедствуем? Купим свежее. Нельзя есть отходы, уважать себя надо.
Цена уважения
В этом «уважать себя» было столько барства, столько пренебрежения к моему времени, что задержала дыхание.
Я вспомнила, как тридцатого числа стояла в очереди за этой рыбой. Как тащила сумки, оттягивающие плечи. Как тридцать первого, пока он смотрел комедии, я шинковала, парила, жарила. Чтобы стол ломился. Чтобы было «как у людей».
А теперь он, выспавшийся и свежий, одним движением перечеркнул мои усилия, назвав их «отходами».
Я метнулась к столу за ножницами.
— Поставь мешок. Я сама проверю. Если испортилось — выброшу. Но я не дам выкинуть четыре тысячи рублей просто потому, что тебе что-то «показалось»!
Витя отступил к дверям, пряча ношу за спину. В глазах мелькнуло упрямство мальчика, у которого отбирают спички.
— Не шуми. Я уже всё решил. Я глава семьи, я отвечаю за безопасность. Спасибо потом скажешь, что мы не в больнице.
И прежде чем я успела сделать шаг, он быстро выскочил в коридор. Хлопнула входная дверь.
Я осталась стоять посреди пустой кухни.
Через секунду с лестничной клетки донесся характерный, тяжёлый грохот мусоропровода. Шуршание. Глухой удар где-то внизу.
Всё.
Мой холодец, моя форель, мой окорок и остатки салата — всё улетело.
Я опустилась на табуретку. Колени стали ватными, а к горлу подкатила обида. Дело было даже не в деньгах. Дело было в том, с какой легкостью он распорядился моим временем. Он выбросил не еду. Он спустил в трубу шесть часов моей жизни у плиты, час в очереди и полчаса уборки.
Дверь снова хлопнула. Витя вернулся.
Он вошел на кухню бодрый, румяный, с чувством выполненного долга. Потер руки и весело спросил:
— Ну что, мать? Воздух чист, угроза устранена. Сварганишь быстренько яишенку? Есть охота — сил нет.
Я подняла на него глаза. Внутри меня вдруг стало очень тихо и пусто. Будто кто-то выключил звук.
— Яишенку? — переспросила я.
Голос прозвучал на удивление ровно. Будто это не я пять минут назад готова была разрыдаться, глядя на пустую полку.
— Конечно, Витя. Будет тебе еда. Самая безопасная.
Я подошла к морозилке. Там, в самом дальнем углу, под пакетом с замороженным укропом, лежала «наз» — неприкосновенный аварийный запас. Пачка самых дешевых магазинных пельменей. Тех самых, в картонной коробке категории «Г», где мяса меньше, чем сои, а тесто толстое и серое, как осеннее небо.
Я купила их полгода назад для племянника-студента, но тот так и не заехал.
Я с грохотом поставила кастрюлю на плиту.
— Лен, ты чего? — Витя заглянул через плечо. — Зачем пельмени? Яйца же быстрее. Да и домашние они, вкусные.
— Яйца, это сальмонелла, Витя, — сказала я, не поворачивая головы.
— Скорлупу надо мыть с хозяйственным мылом, потом жарить до состояния подошвы. А вдруг недожарю? Риск.
Я повернулась к нему и улыбнулась одними губами:
— А пельмени — это заводская упаковка. Стерильность. Кипячение десять минут при ста градусах. Ни одна бактерия не выживет. Всё, как ты любишь.
Вкус безопасности
Муж открыл рот, чтобы возразить, но захлопнул. Крыть было нечем. Я била его же картами.
Вода закипела. Я высыпала слипшиеся ледяные комки в кипяток. Ни лаврового листа, ни перца горошком добавлять не стала. Зачем перебивать чистый вкус стерильности?
По кухне поплыл специфический запах вареного теста и чего-то отдаленно напоминающего мясной дух.
Не чесночный аромат холодца, конечно. И не тонкий запах подкопченной форели. Запах казенной столовой на вокзале.
— Садись, — я поставила перед ним тарелку.
Пельмени выглядели жалко. Разварившиеся, скользкие, сероватые. Витя брезгливо потыкал вилкой в бок одного из них.
— А сметана есть? Или майонез? — спросил он тоскливо.
— Сметана открыта три дня назад. Опасно, — отрезала я.
— Майонез — химия. Ешь так. Бульоном запей, он горячий, дезинфицирует.
Он поднял на меня взгляд. В глазах сверкало искреннее детское недоумение: «За что?». Ведь он считал, что совершил подвиг, спасая семью от «отравления», а я, неблагодарная, кормлю его суррогатом.
— Лена, ну прекрати, — он отложил вилку. — Я же о нас забочусь. Ты бы сама потом спасибо сказала. Знаешь, как тяжело потом лежать и мучиться животом?
— Знаю, — кивнула я, наливая себе пустой кипяток в чашку. — А ещё я знаю, как тяжело стоять у плиты шесть часов. Но это же не считается, правда? Это же не бактерии, это просто моё время. Его можно в мусоропровод.
Он начал есть.
Без аппетита, морщась, но ел. Принципы не позволяли ему признать, что домашняя, пусть и «трехдневная» еда была в 100 раз лучше этого безопасного эрзаца.
Я смотрела, как он жует, и понимала одну важную вещь. Я больше не буду готовить «про запас». Никаких холодцов, никаких тазиков оливье, никаких пирогов на три дня.
Если мой труд имеет срок годности двадцать четыре часа, то и кухня будет работать в режиме «здесь и сейчас». Хочешь есть? Вари сосиску. Захотел изысков? Добро пожаловать в ресторан, там за качество отвечает шеф-повар своей зарплатой, а не жена своим здоровьем.
— Невкусно? — участливо спросила я, когда он отодвинул полупустую тарелку.
— Нормально, — буркнул Витя, вставая из-за стола. — Зато надежно.
Вечерний урок
Вечером он снова зашел на кухню.
Открыл холодильник, постоял, глядя на пустые полки, и аккуратно прикрыл дверцу. Походил кругами. Погремел чайником.
— Лен, — крикнул он в комнату. — А ужинать будем? Может, картошечки пожаришь? С лучком? Я читал, жареное — самое безопасное, там температура высокая.
Я оторвалась от книги. На коленях лежал планшет, я выбирала новый сериал.
— Не могу, Витя, — отозвалась я спокойно. — Картошка в мешке грязная, на ней земля. Мыть долго, вдруг плохо отмою? Я решила не рисковать. Закажи пиццу. Только скажи, чтобы пропекли хорошо, до углей.
В коридоре повисла тишина.
Я знала, о чем он думает. Он сейчас стоит и переваривает не столько магазинные пельмени, сколько новую реальность. Реальность, где его забота о безопасности обернулась против его же комфорта.
Он, конечно, не извинится. Такие мужчины редко говорят «прости», они просто «перестраиваются». Но я точно знаю: в следующий раз, прежде чем завязать узел на пакете с моей едой, он десять раз подумает. Или хотя бы спросит.
Потому что голод — он, знаете ли, самый строгий санитарный инспектор.
А у вас в семье выбрасывают еду «на всякий случай»? Или доедаете всё до последней крошки, даже если салату уже неделя? Делитесь, кто у вас главный по тарелочкам.
(Кстати, о том, как научить мужа ценить уют, я писала в истории про ремонт — там тоже пришлось пойти на хитрость, чтобы отстоять свои обои).
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории — они у нас всегда свежие, без консервантов!
Накормить гадостью — это смешно. Но решило ли это проблему ?