Октябрь в этом году выдался на редкость промозглым. Дождь барабанил по жестяному подоконнику моей маленькой кухни с каким-то остервенелым упорством, словно пытаясь достучаться до тех, кто внутри. Я, Вера Николаевна, сидела у окна с чашкой остывшего чая и смотрела на серую хмарь за стеклом.
В квартире было тихо. Слишком тихо.
Три месяца назад моя единственная дочь, Анечка, вышла замуж и переехала к мужу в Новосибирск.
— Мамуль, ну не скучай, мы будем звонить! Сейчас же видеосвязь есть! — щебетала она, упаковывая последнюю коробку с книгами.
Я улыбалась, кивала, помогала заклеивать скотчем картонные бока, а внутри что-то медленно умирало.
Тридцать лет я жила только ей. Работала на двух ставках в районной библиотеке, чтобы оплатить репетиторов. Отказывалась от свиданий, потому что «как же я приведу в дом чужого мужчину, у меня дочь растет». Не покупала себе лишнего платья, чтобы у Анечки были модные джинсы.
И вот — пустота. Звенящая, оглушающая тишина двухкомнатной хрущевки, где каждый угол помнит детский смех, первые шаги, ночные разговоры на кухне перед экзаменами.
Теперь моим собеседником был только этот дождь да старый кот Барсик, который дремал на батарее.
Звонок в дверь прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула и пролила чай на скатерть.
— Кто там? — спросила я, подходя к двери. Я никого не ждала. Соседка тетя Маша обычно стучала, а почтальон приходил утром.
— Почта России. Заказное письмо для Скворцовой Веры Николаевны.
Я открыла. Молодой парень в синей мокрой куртке протянул мне плотный конверт и планшет для подписи.
— Распишитесь здесь и здесь.
Я механически поставила подпись. Закрыла дверь. Вернулась на кухню.
Конверт был из плотной, дорогой бумаги. В левом верхнем углу стоял штамп нотариальной конторы города Н-ска. Странно. Я никогда не была в Н-ске. У меня там не было ни родственников, ни знакомых.
Дрожащими пальцами я надорвала край. Достала сложенный лист с водяными знаками.
«Уважаемая Вера Николаевна!
Сообщаю Вам, что согласно завещанию гражданина Самойлова Андрея Викторовича, скончавшегося 15 сентября сего года, Вы являетесь единственной наследницей его недвижимого имущества, а конкретно жилого дома с земельным участком по адресу... Прошу Вас связаться с нами для оформления вступления в наследство...»
Я перечитала письмо дважды. Самойлов Андрей Викторович.
Имя было мне незнакомо. Совершенно. Я перебрала в памяти всех коллег, дальних родственников, даже соседей по старой квартире. Нет. Никакого Андрея Самойлова.
— Ошибка, — сказала я вслух Барсику. — Точно ошибка. Однофамилица.
Я положила письмо на стол. Надо позвонить нотариусу и объяснить. Зачем мне чужой дом? У меня и на свою-то квартплату едва хватает пенсии и полставки библиотекаря. Ехать в другой город, разбираться... Нет, не поеду.
Я набрала номер, написанный в шапке письма.
— Нотариальная контора, здравствуйте.
— Здравствуйте. Я получила письмо. Скворцова Вера Николаевна. Вы, наверное, ошиблись. Я не знаю никакого Самойлова.
— Минуточку, — голос секретарши стал сухим, деловым. Слышно было, как она стучит по клавишам. — Скворцова Вера Николаевна, 20 мая 1967 года рождения, уроженка города К.?
— Да.
— Мать, Скворцова Елена Петровна, отец, Скворцов Николай Ильич?
— Да... — я похолодела. Откуда они знают имена моих покойных родителей?
— Всё верно, Вера Николаевна. В завещании указаны ваши полные паспортные данные, включая место рождения родителей. Ошибки нет. Андрей Викторович оставил распоряжение найти именно вас.
— Но кто он? — почти крикнула я. — Почему я?
— Этого я не могу знать. Андрей Викторович был нашим клиентом. В завещании есть пункт: в доме, в сейфе, находится личное письмо на ваше имя. Ключи у душеприказчика. Покойный настоятельно просил вас прочитать это письмо, прежде чем вы примете решение об отказе.
— Письмо?
— Да. Вера Николаевна, это воля покойного. У вас есть шесть месяцев. Приезжайте. Адрес у вас есть.
Я положила трубку.
Всю ночь я не спала. Ворочалась с боку на бок, слушала шум дождя и пыталась вспомнить. Андрей. Андрей...
В голове всплыло только одно. Далекое, полустертое, как старая кинопленка.
1986 год.
Студенческий стройотряд. Крым, Алушта. Мы собираем виноград. Жара, запах пыли и сладкого сока. Вечер, костер, гитара.
И парень с синими, как море, глазами. Он пел «Милая моя, солнышко лесное». Мы гуляли по берегу до рассвета. Он держал меня за руку, и ладонь у него была горячая, сухая, мозолистая от струн.
Его звали Андрей.
Но фамилия... Я не помнила фамилию. Мы звали его просто «Студент», потому что он учился на архитектора и часто что-то рисовал в блокноте.
— Верка, я тебя нарисую, — говорил он, смешно щурясь от солнца. — Ты у меня будешь как Ассоль. Только дождись меня, ладно? Мне еще два года учиться. Но я приеду. Я найду тебя в твоем К.
— Я дождусь, — шептала я, и сердце замирало от счастья.
Роман длился две недели. Потом смена кончилась. Мы обменялись адресами. Я уехала домой.
Ждала писем. Боже, как я ждала! Каждый день, возвращаясь из института, я бежала к почтовому ящику, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось: «Ну, сегодня точно есть!».
Ящик был пуст.
День за днем. Неделя за неделей.
Мама смотрела на меня с поджатыми губами. Она была женщиной строгой, властной.
— Забудь, Верка, — сказала она через месяц, когда увидела, как я плачу над учебником. — Поматросил и бросил. Курортный роман. Ты что, маленькая? Им там, в Крыму, лишь бы голову задурить. Учись лучше, сессия на носу. Тебе нужен надежный муж, местный, а не этот перекати-поле с гитарой.
Я поплакала в подушку и... смирилась. Мама всегда была права.
А потом я встретила Витю, отца Анечки. Вышла замуж, чтобы забыть те синие глаза. Родила дочь. Развелась через три года — Витя пил и поднимал руку.
После развода я из принципа вернула свою девичью фамилию — Скворцова. Не хотела носить фамилию человека, который превратил мою жизнь в ад. Только Анечку оставила на фамилии отца, чтобы не менять свидетельство о рождении.
Неужели тот Андрей? Но прошло почти сорок лет!
Утром я позвонила на работу.
— Марья Ивановна, дайте мне три дня за свой счет. Надо съездить по семейным делам.
«Поеду, — решила я. — Хотя бы узнаю. Может, это он. А может, и правда ошибка».
Поезд прибыл в Н-ск рано утром. Город оказался небольшим, уютным, утопающим в золоте осенних кленов. Здесь не было той серости, что давила на меня дома. Воздух пах дымком и опавшей листвой.
Я нашла адрес. Улица Тихая, дом 12.
Это был не просто «дом». Это был терем из сказки. Не вычурный дворец нувориша с колоннами, а старый, крепкий деревянный дом с резными наличниками, покрашенный в теплый охристый цвет. Ухоженный сад: старые яблони, уже сбросившие листву, аккуратные дорожки, посыпанные гравием, беседка, увитая диким виноградом, который сейчас горел багрянцем.
Я стояла у калитки, боясь коснуться ручки. Сердце колотилось где-то в горле.
Зачем я здесь? Я чужая этому месту.
Калитка скрипнула. Из дома вышел мужчина. Молодой, лет тридцати трех. Высокий, подтянутый, в очках. Он был в простом свитере, держал в руках грабли.
Он увидел меня и остановился. Поправил очки привычным жестом.
— Вы... Вера Николаевна? — спросил он. Голос у него был мягкий, интеллигентный.
— Да. А вы?..
— Я Павел. Приемный сын Андрея Викторовича. Нотариус предупредил, что вы можете приехать сегодня. Проходите, пожалуйста.
Он открыл калитку. Я вошла, чувствуя себя самозванкой.
— Павел, простите, я... я правда не понимаю, — начала я сбивчиво. — Я хочу отказаться. Я, кажется, знала вашего отца очень давно, в молодости, но мы не виделись тридцать семь лет. Почему он оставил дом мне? Это, наверное, какая-то ошибка. Дом должен быть вашим. Вы же сын.
Павел грустно улыбнулся.
— Дом не может быть моим. Отец так решил. Он сказал мне незадолго до смерти: «Пашка, у тебя есть квартира, ты врач, ты твердо стоишь на ногах. А этот дом — он для неё. Он всегда был для неё, даже когда её здесь не было». Проходите в дом. Там чайник горячий. Вы с дороги, замерзли.
Мы вошли внутрь.
В доме пахло деревом, старыми книгами и сушеной лавандой. Этот запах... Он словно обнял меня с порога.
Гостиная была просторной. Камин (настоящий, выложенный изразцами!), стеллажи с книгами до потолка, большой дубовый стол. На стенах висели картины. Акварели.
— Отец рисовал, — перехватил мой взгляд Павел. — Он был архитектором, но всю жизнь писал для души.
Я подошла к одной картине в простой деревянной раме.
На ней был изображен берег моря. Сумерки. Костер. И две фигурки у воды. Девушка в белом сарафане с вышитыми васильками и парень с гитарой.
У меня началась отдышка. Ноги подкосились.
Этот сарафан... Мама сшила мне его из старой простыни перед той поездкой в Крым. Я сама вышивала эти васильки мулине. Ни у кого такого не было.
— Это Крым, — тихо сказала я, касаясь рамы пальцами. — 1986 год.
— Да, — кивнул Павел. — Это его любимая работа. Он называл её «Солнышко лесное».
Он подошел к старому секретеру в углу. Достал ключ, открыл верхний ящик. Вынул перевязанную бечевкой стопку конвертов.
— Он просил передать это вам. Лично в руки. Ключи от дома вот. А это... это важнее дома.
Я взяла письма. Руки дрожали так, что я боялась уронить стопку.
Верхний конверт был желтым от времени. На нем стояла дата: «15 сентября 1986 года». И адрес: мой старый адрес в К. Тот самый, где я жила с родителями.
Штампа почты не было. Письмо не было отправлено.
— Я оставлю вас, — деликатно сказал Павел. — Пойду в сад, надо листья сгрести, пока дождя нет. Чай на кухне.
Он вышел.
Я села в глубокое кресло у камина. Развязала бечевку.
«Верочка, родная моя!
Пишу тебе уже пятое письмо, а ответа все нет. Может, почта работает плохо? Или я ошибся индексом? Я не могу спать, все думаю о тебе. О том, как ты смеялась, когда я учил тебя играть аккорды. Я решил: как только сдам зимнюю сессию, приеду к тебе в К. Плевать на распределение. Главное — быть рядом...»
Я открыла следующее. Датировано октябрем 86-го.
«Вера, почему ты молчишь? Я получил письмо от твоей мамы. Она пишет, что ты вышла замуж и просишь меня не беспокоить. Что у тебя другая жизнь и ты счастлива с местным парнем. Я не верю. Не может быть, чтобы то, что было между нами, тебе приснилось. Но твоя мама прислала мне фото — ты с каким-то парнем у ЗАГСа... Я сломался, Вера. Если ты выбрала его — я не имею права мешать. Будь счастлива. Я буду помнить тебя всегда».
Письмо выпало из моих рук.
Фото у ЗАГСа... Господи! Это же было фото со свадьбы моей двоюродной сестры! Я там была свидетельницей, стояла рядом с женихом сестры для общего кадра.
Мама...
Слезы хлынули из глаз. Горячие, злые слезы обиды за ту, девятнадцатилетнюю девочку, у которой украли судьбу. Мама отправила ему чужое фото. Она солгала ему. Солгала мне. Она развела нас, как пешек на доске. «Для твоего же блага», — сказала бы она.
Я читала дальше. Это были не просто письма. Это была летопись жизни человека, который любил меня всю жизнь.
1995 год.
«Вера, я женился. Таня — хорошая женщина. Мы работаем вместе. Детей у нас не получалось, и мы усыновили мальчика, Пашку. Ему три года. Я буду хорошим отцом».
2005 год.
«Таня умерла. Пашка уже большой, в медицинский поступает. Я построил этот дом. Помнишь, я рисовал его на салфетке в кафе в Алуште? Я построил его для нас, но живу здесь один. Я назвал этот дом «Вера». Глупо, да?»
2024 год. Последнее письмо.
«Вера. Врачи говорят, сердце мое износилось. Я нанял детектива полгода назад. Я просто хотел знать, жива ли ты.
Он принес мне досье. Ты разведена. Ты вернула девичью фамилию — Скворцова. Ты работаешь в библиотеке. Ты одна.
Значит, твоя мать солгала тогда.
Я хотел приехать. Купил билет. Но в день отъезда случился приступ. Я понял, что не доеду. Что я уже не тот бравый студент, а старик. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.
Я переписал завещание. Дом — твой. Он всегда был твоим.
Приезжай. Живи в нем. И... посмотри на Пашку. Он хороший парень. Он — лучшее, что я сделал в жизни, кроме любви к тебе.
Прости меня, что я поверил тогда лжи. Что не приехал и не выломал дверь. Люблю тебя. Всегда любил.
Твой Студент Андрей».
Я дочитала. За окном начало темнеть.
Я сидела и плакала. Не от горя потери, а от какого-то странного, горького, но светлого чувства. Меня любили. Всю жизнь. Я не была «брошенкой». Я была Музой.
Дверь скрипнула. Вошел Павел.
— Вера Николаевна? Вы как? Чай остыл, наверное.
Я вытерла лицо платком.
— Павел... Спасибо.
Он присел на край стула рядом. Посмотрел на меня внимательно.
— Знаете, отец много рассказывал о вас. Не называл имени, просто говорил: «Та, из юности». Я думал, это красивая легенда. А потом... потом случился прошлый год.
Он замялся. Поправил очки.
— Что случилось?
— Вы помните... Ваша дочь, Анна Викторовна Волкова (по мужу). Она попала в аварию в Новосибирске год назад. Сложный перелом бедра, угроза хромоты.
Я вздрогнула.
— Да. Конечно помню. Мы с ума сходили. Ей делали сложную операцию, собирали ногу по частям. Хирург был... от Бога.
Я осеклась. Я посмотрела на Павла. На его руки — тонкие, сильные пальцы пианиста или... хирурга.
— Вы?.. Тот самый доктор Павел Андреевич из областной клиники?
— Да. Я оперировал её. Я тогда не знал, кто она. Для меня она была просто пациенткой Волковой. А полгода назад отец показал мне досье детектива на вас. Там была ксерокопия вашего паспорта и графа «Дети»: Дочь Анна Викторовна Волкова, дата рождения такая-то.
Я увидел и обомлел. Сопоставил факты. Редкая фамилия мужа, дата рождения, город.
Я рассказал отцу. Он тогда заплакал. Сказал: «Видишь, Пашка? Судьба. Ты спас дочь моей Веры. Не зря я жил. Не зря тебя вырастил».
Я смотрела на него.
Этот мужчина, сын моего любимого, спас мою дочь.
Круг замкнулся. Невидимые нити, которые порвала моя мать сорок лет назад, связались снова — через поколение.
— Павел, — я встала. Подошла к нему. Мне хотелось обнять его, как сына. — Я не могу принять этот дом. Это неправильно. Вы — его семья.
— Я не возьму его, — твердо сказал он. У меня есть дом, семья, двое детей, Машка и Витька. А этот дом... он пустой без вас. Отец мечтал, чтобы вы здесь жили. Не лишайте его этой последней воли.
— Но я одна... — растерянно прошептала я. — Что я буду делать в таком огромном доме?
Павел улыбнулся.
— Почему одна? У меня дети — бандиты, им раздолье нужно. Мы бы приезжали к вам по выходным? Если вы позволите... На шашлыки? Я бы вам с садом помогал, яблони надо опилить весной. А Машка мечтает о бабушке, у нас-то нет никого...
Он смотрел на меня с надеждой.
Я представила.
Детский смех в этих комнатах. Запах яблок. Павел, колющий дрова. Я, читающая сказки его детям у этого камина.
Я больше не буду одна. У меня появится семья. Та самая, которую я потеряла, но которая нашла меня сама.
— Знаешь, Паша, — сказала я, впервые назвав его на «ты». — А я ведь умею печь отличные пироги с яблоками. Цветаевские. У нас тут, я погляжу, урожай пропадает?
Павел рассмеялся. Светло, легко, так похоже на смех того парня с гитарой.
— Пропадает, Вера Николаевна. Спасать надо.
— Нуу...будем спасать.
Я осталась.
Я продала квартиру в К. и переехала сюда.
Анечка, узнав историю, примчалась знакомиться. Теперь они с Павлом называют друг друга «брат» и «сестра».
А вечерами, когда дом затихает, я сажусь в кресло у камина, беру томик стихов и смотрю на портрет мужчины с синими глазами.
— Спасибо, Андрей, — шепчу я. — Ты всё-таки приехал за мной. Ты сдержал слово.
И мне кажется, что огонь в камине подмигивает мне в ответ.