Дождь лупил по панорамным окнам их загородного дома так, словно хотел смыть с фасада дорогую штукатурку. Анна поежилась, плотнее запахивая кашемировый кардиган, и бросила взгляд на часы. Почти восемь вечера. В духовке доходили два ее фирменных пирога с лососем — один для семьи, второй заказ для завтрашнего банкета, а в гостиной, у камина, близнецы, Пашка и Дашка, спорили о какой-то ерунде, уткнувшись в планшеты. Идиллия. Тот самый покой, к которому она шла через трудности и испытания последние пятнадцать лет.
Звонок в дверь нарушил уютную тишину, как скальпель хирурга. Резкий, требовательный.
— Кого там черт принес в такую погоду? — проворчал Сергей, откладывая очки и газету. Он, как всегда, выглядел спокойным, надежным, словно скала. Седина на висках ему даже шла, придавая солидности.
Анна почувствовала странный холодок под ложечкой. Интуиция, та самая, что не подвела её ни разу за полвека жизни, сейчас истошно вопила: «Не открывай!».
Сергей открыл. На пороге, сгорбившись под тяжестью мокрого, дешевого плаща, стояла женщина. Слипшиеся пряди крашеных волос облепили лицо, покрытое сетью мелких, злобных морщинок. В руках она сжимала потрепанную сумку, прижимая её к груди, как щит.
Анна выглянула в прихожую и замерла. В горле встал ком. Она узнала этот взгляд — бегающий, просящий и одновременно наглый.
— Марина? — выдохнула Анна, и голос её предательски дрогнул.
— Ну здравствуй, сестрица, — криво усмехнулась гостья, шагнув через порог без приглашения и оставляя грязные следы на паркете из беленого дуба. — Не ждала? А я вот... к деточкам своим пришла. Посмотреть, как выросли.
В воздухе повисла тяжелая, звенящая пауза, в которой, казалось, можно было услышать, как бешено заколотилось сердце Анны. Прошлое, которое она так тщательно замуровывала глубоко в памяти, только что выбило дверь с ноги.
***
Все началось ровно шестнадцать лет назад, на старой кухне их «двушки» в спальном районе. Тогда воздух пах не дорогим парфюмом и лососем, а жареной картошкой и тревогой.
Анне было тридцать восемь. Возраст, когда женщина уже мечтает о внуках и спокойствии, а не о пеленках. Но жизнь диктовала свои условия. Старшие сыновья, погодки, заканчивали школу. Оба умницы, оба метили в престижные технические вузы, где бюджетных мест было — кот наплакал.
— Ань, ну ты подумай! — Марина тогда сидела напротив Ани на диване. Она была молодой, цветущей, лоснящейся от самодовольства. Вся в золоте, с ярким маникюром. — Это же чистая выгода! Тебе деньги нужны пацанам на учебу? Нужны. А у нас с мужем не получается завести ребенка. Это все злополучный аборт в юности.
Марина приходилась Анне какой-то семиюродной сестрой по материнской линии, «седьмая вода на киселе», но в тот момент она вцепилась в Анну мертвой хваткой.
— Марин, мне почти сорок, — устало отбивалась Анна, помешивая суп. Спина гудела после смены на работе. — Какая беременность? У меня варикоз, давление скачет.
— Да брось ты прибедняться! Ты здоровая, цветущая женщина! У тебя два замечательных сына. — перебивала Марина, брезгливо морщась от запаха дешевого масла. — В клинике суррогатная мать стоит бешеных денег. Агентство, юристы, подбор... А мы с тобой по-родственному договоримся. Я тебе плачу половину от рыночной цены, но сразу на руки, без налогов и посредников. И тебе хорошо, и мы сэкономим. У нас сейчас тоже с бюджетом не очень, все в стройку дачи ушло.
Сергей тогда молчал, курил одну за одной на балконе. Он ненавидел эту идею. Но вечером, когда Марина ушла, оставив после себя шлейф дорогих духов, он сел рядом с женой и взял её за огрубевшие руки.
— Анюта, я не могу тебя просить об этом. Это твое тело, твое здоровье. Но... если парни не смогут пройти на бюджет, мы не осилим платные вузы. Я на двух работах работаю, но ты же видишь какие сейчас цены.
Анна видела. Она посмотрела на спящих сыновей и поняла: она сделает это. Ради них. Это была жертва, которую приносит любая мать, не задумываясь.
***
Процедура ЭКО, гормональная терапия — все это Анна прошла, сцепив зубы. Прижилось два эмбриона. Марина контролировала каждый шаг, но как-то издалека, по телефону. «Ты там витамины пьешь? Смотри, не ешь сладкого, мне больные дети не нужны», — командовала она, ни разу не спросив, как Анна себя чувствует.
А чувствовала она себя паршиво. Беременность двойней в тридцать восемь лет — это не прогулка по парку. Отеки были такие, что ноги не влезали в растоптанные тапочки. Токсикоз выворачивал наизнанку до пятого месяца. Сергей носил её на руках в ванную, массировал отекшие икры, шептал ласковые слова, пока она плакала от бессилия в подушку.
— Потерпи, родная, еще немного. Оплатим учебу, сделаем ремонт, отдохнешь, — уговаривал он, хотя в его глазах Анна видела страх за её жизнь.
Гром грянул за месяц до родов.
Анна лежала на сохранении. Давление зашкаливало. Она позвонила Марине, чтобы сказать, что врачи планируют кесарево раньше срока.
— Абонент временно недоступен.
Она звонила день, два, неделю. Тишина.
Сергей поехал по адресу, где жили Марина с мужем. Вернулся чернее тучи.
— Они съехали, Ань. Квартиру выставили на продажу. Соседи говорят, скандал был жуткий. Муж её... к любовнице ушел. Та молодая, тоже беременная, и вроде как от него уже давно. А Марина... Марина запила, говорят, и исчезла.
В тот момент у Анны начались схватки. От стресса.
Роды были тяжелыми. Анна помнила только яркий свет ламп, крики врачей и пронзительный писк двух комочков. Мальчик и девочка. Двойняшки.
Когда она очнулась в палате, рядом сидел Сергей. Он плакал. Первый раз в жизни Анна видела слезы мужа.
— Она отказалась, Ань. Прислала нотариально заверенный отказ по почте в роддом. Написала, что "биоматериал" ей больше не нужен, раз мужа нет, и содержать их она не собирается.
Мир рухнул.
Врачи, соцработники — все смотрели на них с жалостью и ожиданием.
— Вы можете написать отказ, — сухо сказала заведующая отделением, перебирая бумаги. — Дети пойдут в дом малютки. У вас возраст, финансовое положение нестабильное... Зачем вам чужие дети?
Анна посмотрела на два кювеза, где сопели крошечные, никому не нужные человечки. В их жилах текла чужая кровь. Кровь предательницы. Но когда маленькая ручка девочки инстинктивно сжала палец Анны, её сердце пропустило удар.
— Сережа? — она посмотрела на мужа.
Он выдохнул, вытер лицо ладонью и твердо сказал:
— Никакого детдома. Мы их заберем. Где двое выросли, там и четверо поднимутся. Не по-людски это, Аня. Грех это.
Они назвали их Пашкой и Дашкой.
***
— Чаю нальешь? Или выгонишь родственницу в дождь? — голос Марины вырвал Анну из воспоминаний.
Анна моргнула. Перед ней стояла не та холеная бизнес-леди, а побитая жизнью женщина с потухшим взглядом.
— Проходи на кухню, — холодно бросила Анна, не предлагая снять плащ.
Сергей напрягся, готовый в любой момент вышвырнуть гостью, но Анна жестом остановила его. Ей нужно было поставить точку.
На их просторной, светлой кухне, обставленной по последнему слову техники, Марина смотрелась инородным телом. Она жадно оглядывала дорогую мебель, встроенную технику, огромный холодильник.
— Хорошо живете, — завистливо протянула она, усаживаясь на стул. — А я вот... все потеряла. Бизнес прогорел. Квартиру за долги забрали. Живу в комнате в общаге, работаю кондуктором. Ноги болят, сил нет...
Анна молча поставила перед ней чашку с кипятком и пакетик дешевого чая. Сахарницу не предложила. Это был жест.
— Зачем пришла, Марин? — Анна скрестила руки на груди, опираясь на столешницу. В её позе была сила и уверенность хозяйки, которая защищает свою территорию.
— Я же сказала... к детям, — Марина отхлебнула чай, обжигаясь. — Одиноко мне, Ань. Годы идут. А они ведь... мои. Моя кровь. Я имею право!
— Право? — Сергей не выдержал, стукнул кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула. — Ты о правах вспомнила? А где ты была пятнадцать лет назад, когда мы последние копейки собирали, чтобы смесь им купить? Когда Аня ночами не спала, потому что у Пашки колики были, а Даша из простуд не вылезала?
— У меня депрессия была! — взвизгнула Марина. — Жизненная трагедия! Я сама была жертвой!
— Ты была трусихой и эгоисткой, — ледяным тоном отрезала Анна. — Мы выжили. Знаешь как? Я пекла торты ночами, пока дети спали. Сережа таксовал после основной работы. Старшие сыновья вместо студенческих тусовок сидели с малышами, чтобы мы могли лишнюю копейку заработать. Мы создали свой бизнес, свою пекарню, с нуля, на крови и поте! Ради них!
Анна подошла к Марине вплотную.
— Ты сэкономила тогда, Марина. Ты хотела «подешевле». Ты получила свою скидку. А теперь ты хочешь получить дивиденды с того, во что не вложила ни гроша, ни души, ни любви?
Марина съежилась, но в её глазах все еще горел алчный огонек.
— Они должны знать правду. Я их биологическая мать. По закону...
— По закону ты написала отказную, — напомнил Сергей. — Мы их официально усыновили. Ты им никто. Юридически, физически и морально. Пустое место.
В этот момент дверь кухни распахнулась. На пороге стояли Пашка и Дашка. Они были замечательные — высокие, красивые подростки с умными глазами. Даша в домашней толстовке с логотипом их семейной пекарни, Паша в наушниках на шее.
Они замерли, глядя на незнакомую, неопрятную женщину.
— Мам, пап, тут доставка приехала, спрашивают, куда ящики с мукой сгружать? — спросил Паша, переводя взгляд с Анны на гостью.
Марина встрепенулась. На её лице появилась приторная, заискивающая улыбка. Она привстала, протягивая к ним руки.
— Пашенька... Дашенька... Боже, как вы выросли!
Близнецы переглянулись. В их глазах не было узнавания, только легкое недоумение и брезгливость, свойственная подросткам при виде странных взрослых.
— Вы кто? — прямо спросила Даша, чуть отступая назад, ближе к Сергею.
Марина набрала воздух в грудь, собираясь вывалить на них свою «правду», свою ядовитую историю о крови и родстве.
Анна перехватила её взгляд. Внутри все сжалось. Она боялась не за себя. Она боялась ранить детей. Но в этот момент она увидела, как Сергей положил тяжелую руку на плечо сына, а дочь инстинктивно прижалась к его боку.
Они были семьей. Монолитом. Единым организмом, который отторгает любую инфекцию.
— Это дальняя знакомая, — спокойно сказала Анна, не давая Марине открыть рот. — Она заехала повидаться. И уже уходит.
Марина задохнулась от возмущения.
— Да как ты смеешь! Я... — она рванулась к детям.
— Пошла вон, — тихо, но так страшно сказал Сергей, что Марина осеклась.
Паша нахмурился, оценивающе глядя на истеричную тетку.
— Женщина, вам же сказали, — его голос уже ломался, становясь похожим на отцовский бас. — Выход там. Не нервируйте маму.
— Маму... — прошептала Марина, и это слово ударило её сильнее пощечины.
Она поняла. Она увидела в их глазах абсолютную, непробиваемую стену. Для этих красивых, ухоженных, счастливых детей она была никем. Просто городской сумасшедшей в грязном плаще. Никакой «зов крови» не сработал. Никакие «гены» не екнули.
Родитель — это не тот, кто дал биоматериал. Родитель — это тот, кто дул на разбитую коленку, кто учил кататься на велосипеде, кто сидел у кровати с градусником, кто верил и любил вопреки всему.
Анна подошла к двери и распахнула её настежь. В лицо ударил холодный ветер с дождем.
— Уходи, Марина. И больше никогда не появляйся. Здесь нет ничего твоего.
Марина медленно встала. Она выглядела жалкой и сломленной. Все её надежды на сытую старость, на «справедливость», как она её понимала, рассыпались в прах. Она взяла свою сумку и поплелась к выходу, шаркая ногами.
У порога она обернулась, надеясь увидеть хоть каплю жалости.
— Вы пожалеете... Бог всё видит! — злобно прошипела она.
— Вот именно, — кивнула Анна. — Он всё видел. И тогда, пятнадцать лет назад, и сейчас. И он всё расставил по своим местам.
Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отсекая холод и грязь внешнего мира.
Анна прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Ноги дрожали.
Теплые руки обняли её с двух сторон.
— Мам, ты чего? — голос Даши был полон тревоги. — Кто это вообще был? Какая-то неадекватная.
— Да, мам, всё норм? — Паша неуклюже погладил её по плечу.
Анна открыла глаза и посмотрела на своих детей. На мужа, который уже ставил чайник, подмигивая ей. На старших сыновей, которые выглядывали со второго этажа, услышав шум.
В доме пахло ванилью, корицей и любовью. Тем самым запахом счастья, который нельзя купить ни за какие деньги, нельзя украсть и нельзя потребовать по праву крови. Его можно только вырастить. Годами труда, терпения и бесконечной самоотдачи.
— Всё хорошо, родные, — улыбнулась Анна, и эта улыбка осветила её лицо, делая её моложе на те самые пятнадцать лет. — Пойдемте пить чай, пирог остывает.
Она прошла на кухню, к своей семье, к своей крепости, а за окном, в холодной темноте, растворялась тень прошлого, которое больше не имело над ними никакой власти. Бумеранг вернулся, но он пролетел мимо Анны, ударив того, кто его когда-то запустил. И это было справедливо.