Их история началась там, где обычно заканчиваются другие — на грани двух миров, которые никогда не должны были соприкоснуться. Алиса играла на скрипке в городском оркестре, её пальцы рождали мелодии, лёгкие, как утренний туман.
Миша возился с мотоциклами в полуразрушенном гараже за старым заводом, его руки были вечно в ссадинах и машинном масле.
Она была тишиной, застывшей в нотах; он — грохотом железа и бензина.
— Что ты в нём нашла? — спрашивали подруги на репетициях, скептически поджимая губы.
— У него же вся жизнь в этих ржавых железяках.
— Он слушает, — тихо отвечала Алиса, поправляя волосы.
— По-настоящему слушает. Когда я играю, весь мир для него замирает.
Тем временем старший брат Миши, Сергей, бывший военный с грубым, но добрым сердцем, хлопал парня по плечу в гараже:
— Эй, гений! Она же с другой планеты! Из консерватории, из бантов и фраков. Ты что, с придурью? Ты её до института не дотянешь, а там она в другой мир улетит, в свой, блестящий!
Миша лишь ухмылялся, вытирая руки об ветошь:
— А она уже в моём мире, Серёга. Когда играет… у меня тут всё сжимается.
Он прикладывал кулак к груди.
Они смеялись. Потому что ,когда Алиса играла «Лунную сонату» Бетховена у него в гараже, при свете единственной лампочки, а Миша сидел на перевёрнутом ящике, закрыв глаза, скрипка звучала не для зала, а для одного-единственного человека. И в этом звучании был весь мир, который им казался бесконечным.
Но реальность, как и его старенький «Ява», имела привычку ломаться в самый неподходящий момент.
Строгая мать Алисы, Елена Викторовна, женщина с ледяным взглядом и идеальным пучком волос, устроила разбор полётов, узнав о «гаражном романе».
— Это не твой круг, Алиса. Ты посвятила музыке пятнадцать лет жизни. Он тебя потянет на дно. Ты хочешь играть в подворотнях? Рядом с этими… вонючими мотоциклами?
— Мама, он не воняет, он… пахнет металлом и свободой, — пробормотала Алиса, глядя в окно.
— Свободой от будущего! — отрезала мать.
— Выбор прост: или твой бредовый роман, или консерватория.
Давление нарастало с обеих сторон. Они решили быть взрослыми, разумными. Решили расстаться. Целый месяц они не виделись. Алиса механически ходила на репетиции, но скрипка звучала пусто.
Миша бил кулаком по стене гаража, но ни одна деталь не хотела становиться на место. Мир, который когда-то замолкал, теперь оглушительно звенел тишиной.
А потом случился тот самый побег. Тот, что бывает только в книгах, и от которого предостерегают все благоразумные люди.
В три часа ночи Миша стоял под её окном в тихом спальном районе. В кармане — камешек с реки, где они однажды встречали закат. Он метнул его в знакомое стекло. Звон был оглушительным в ночной тишине.
Через минуту на крыльцо выбежала она — босиком, в лёгкой пижаме, с распущенными волосами.
— Я не могу без тебя дышать, — выдохнул он, и слова повисли в холодном воздухе, превратившись в белое облако.
— Это не поэзия. Это, как будто лёгкие отказали.
— Я знаю, — прошептала Алиса, и в её глазах стояли не слёзы, а целое море понимания.
— У меня тоже. Всё внутри замолкло.
Они не говорили больше ни слова. Она вскочила на раму ржавого мотоцикла, обняла его за спину, прижавшись щекой к потрёпанной куртке.
«Ява» рыкнула и рванула с места, прочь от спальных кварталов, прочь от ожиданий и правильных сценариев.
Они мчались по пустым улицам к реке, навстречу рассвету, который заливал небо персиковым и сиреневым светом.
Ветер выдувал из них весь тот мусор — шепотки подруг, доводы брата, ледяные взгляды матери. Остались только они двое и дорога.
А дальше было хуже. Жизнь, не терпящая побегов, предъявила счёт.
Алису отчислили из музыкального училища за многочисленные прогулы — она пропускала занятия, чтобы быть с ним, чтобы дышать. Мастерскую Миши, его гараж-убежище, закрыли городские власти — нет оформленных бумаг, нет и права на существование. Их мир, состоявший из музыки и железа, рухнул за месяц.
Они сняли комнатушку на окраине города, в старом кирпичном доме, где скрипели половицы и пахло старостью.
Комнатка была крохотной: узкая кровать, стол у окна и стул. На столе — скрипка Алисы в открытом футляре.
На полу — разбросанные детали от мотоцикла, который теперь был их единственным транспортным средством и символом той самой свободы.
Однажды вечером, когда за окном лил осенний дождь, Миша, глядя на её скрипку, спросил:
— Прости меня. Из-за меня всё… твоя музыка, твоё будущее.
Алиса, сидевшая на подоконнике и обнявшая колени, повернула к нему лицо.
— Ты ошибаешься. Моя музыка никуда не делась, — она встала, подошла к футляру.
— Она просто теперь не для зала. Она для нас.
Она взяла смычок. И в душной комнатке, под стук дождя по крыше, полилась та самая «Лунная соната». Но звучала она иначе — не безупречно-технично, а глубже, пронзительнее, с трещинками и эмоциями, которых не было в концертном зале.
Это была музыка выживания, любви и неправильного, но их выбора. Миша слушал, закрыв глаза, и снова, как тогда в гараже, весь мир для него замолкал. Только теперь этот мир был размером в двенадцать квадратных метров, пахнул плесенью и надеждой.
Он открыл глаза, когда музыка стихла.
— Мы справимся, — сказал он не как вопрос, а как утверждение.
— Я найду работу. Любую. Оформлю бумаги. Открою свою мастерскую. Настоящую.
— А я буду играть, — ответила Алиса, убирая скрипку.
— Здесь. Для тебя. А потом, может быть… для других, кто захочет услышать не идеальный звук, а живую душу.
Их история не была красивой сказкой. Это была история царапин, ржавых мотоциклов, пропавших дипломов и съёмных комнатушек. Но это была и история того, как два человека, вопреки всему, выбрали не правильный мир, а свой.
Тот, где дыхание возвращается только рядом друг с другом, где рассвет у реки значит больше, чем все одобрения на свете, и где музыка, даже потеряв сцену, не умирает, а становится тихим, личным гимном против всей вселенной, которая твердила им «нет».
Они потеряли всё, что им предписывалось иметь. И обрели только одно — друг друга.
Но в этой одной, единственной вселенной, оказалось, есть место и для скрипки, и для мотоцикла, и для того, чтобы просто дышать полной грудью, не боясь, что тебя за это осудят.
Их побег в рассвет так и не закончился. Они просто сменили скорость, чтобы ехать вместе дальше.