Она была уверена, что ее жизнь — это идеально выстроенная крепость из итальянского мрамора и цинизма, где нет места дешевым гирляндам и чужим надеждам. Но в канун Нового года выяснилось, что у судьбы дрянное чувство юмора, а прошлое имеет привычку звонить в дверь именно тогда, когда ты меньше всего этого ждешь.
***
Я ненавидела этот день не за шум, а за ложь. За эту липкую, приторную надежду, которая сочилась из каждого утюга, обещая, что завтра все изменится. Ничего не изменится. Утро первого января будет таким же серым, как и тридцать первого декабря, только с привкусом несвежего майонеза и головной боли.
Я стояла у панорамного окна своей квартиры на двадцать пятом этаже, глядя, как город внизу бьется в предсмертных конвульсиях года. Пробки горели красными венами, люди метались по магазинам, скупая зеленый горошек и ненужные подарки, словно от этого зависело их бессмертие. Идиоты.
— Марго, ты опять с этим лицом? — спросило отражение в темном стекле.
Мне тридцать девять. Я финансовый директор крупного холдинга. У меня есть все, о чем мечтала та тощая девчонка из общежития в Бибирево: гардеробная размером с «однушку», машина, похожая на космолет, и тотальное, звенящее одиночество, которое я называла «свободой».
В моей квартире пахло дорогим парфюмом и пустотой. Никаких елок. Никакой мишуры. Только бутылка ледяного «Вдовы Клико» и тишина. Я заплатила за эту тишину слишком высокую цену, чтобы разменивать ее на хороводы.
Я сделала глоток, чувствуя, как колючие пузырьки бьют в нос. В этот момент в дверь позвонили.
Звук был резким, наглым, требующим. Я замерла. Консьерж знал: пускать ко мне никого нельзя. Курьеры оставляют все внизу. Друзей у меня нет, а любовники знают расписание.
Звонок повторился. Длинный, истеричный, захлебывающийся. Кто-то по ту сторону двери явно не собирался уходить. Я поставила бокал на мраморную столешницу. Стекло звякнуло, как выстрел.
— Кого там черт принес? — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает холодное бешенство.
Я распахнула дверь, готовая испепелить наглеца взглядом.
На пороге стояла она. Моя соседка. Та самая, чье существование я игнорировала полгода. Женщина-катастрофа с пергидрольными кудрями и вечным запахом жареного лука, который просачивался даже сквозь мою бронированную дверь.
— Помогите! — выдохнула она, хватая меня за рукав шелкового халата. — Ради Христа, Риточка, помогите!
***
Ее звали Лариса. Или Раиса. Я никогда не запоминала имен людей, которые не могли быть мне полезны. Она была из тех теток, что носят леопардовые лосины и считают, что громкий смех заменяет интеллект.
Сейчас на ней был фартук в жутких розочках, перемазанный чем-то бурым, а лицо лоснилось от пота и ужаса.
— Уберите руки, — процедила я, брезгливо отцепляя ее пальцы от своего шелка. — Вы с ума сошли? Время восемь вечера.
— У меня гусь сгорел! — взвыла она, и в ее голосе было столько трагедии, будто сгорел Эрмитаж. — И духовка... Она заискрила и сдохла! А они уже едут! С минуты на минуту!
— Кто — они? Пожарные?
— Сваты! — Лариса всплеснула руками, и облако мучной пыли полетело мне в лицо. — Дочка моя, Ленка, жениха везет знакомить. Из самого Питера! Интеллигентная семья, папа — профессор, мама — пианистка. А у меня... гусь! Черный, как моя жизнь! Риточка, у вас же духовка есть?
Я смотрела на нее и не верила своим ушам.
— Вы хотите... чтобы я запекла вашего гуся? В своей духовке?
— Я заплачу! — Она полезла в карман фартука и вытащила скомканную пятитысячную купюру. — Вот! Возьмите! Только пустите! Мне нельзя опозориться. Ленка меня убьет. Она и так стесняется... говорит, я «деревенщина». А я ведь старалась! Я чернослив купила, яблок антоновских...
Ее губы дрожали. В глазах, подведенных дешевым карандашом, стояли слезы.
Я должна была захлопнуть дверь. Послать ее к черту. Вернуться к шампанскому и своей стерильной тишине. Но что-то в этом слове — «стесняется» — царапнуло меня.
Я вспомнила маму. Как она, надевая свое единственное нарядное платье с пятном, которое прикрывала брошью, шла на мое родительское собрание. И как я, мелкая дрянь, делала вид, что смотрю в окно, лишь бы не встретиться с ней взглядом. Стыд. Липкий, горячий стыд за то, что мы бедные, что у мамы шершавые руки, что от нас пахнет не духами, а усталостью.
— Уберите деньги, — рявкнула я, чувствуя, что совершаю ошибку. — Тащите свою птицу. Живо.
***
Через пять минут моя кухня, напоминающая операционную, превратилась в поле боя. Лариса втащила противень с обугленной тушкой, воняя гарью так, что у меня заслезились глаза.
— Это в мусорку, — скомандовала я, указывая на черного монстра.
— Как?! — ахнула соседка. — А что на стол? Холодец не застыл, оливье я не успела... Я только и делала, что квартиру драила!
Я вздохнула, закатала рукава халата и открыла свой холодильник. Он был почти пуст, если не считать устриц, сыра с плесенью и стейков из мраморной говядины, которые я планировала съесть в гордом одиночестве в ближайшую неделю.
— У вас есть картошка? — спросила я.
— Есть, ведро на балконе!
— Тащите. И соленые огурцы. И все, что есть в холодильнике. Будем спасать вашу «интеллигенцию».
В следующие полтора часа я, Маргарита Власова, железная леди, которой боялся весь совет директоров, чистила картошку, резала колбасу и материлась про себя так, как не материлась со времен студенческой общаги.
Лариса металась рядом, подавая миски и причитая.
— Вы такая... ловкая, — восхищенно выдохнула она, глядя, как я шинкую лук. — А я думала, вы только бумажки перекладываете. И такая красивая. Почему же одна?
— Потому что умная, — отрезала я. — Не отвлекайтесь. Режьте морковь.
Мы странно смотрелись вместе. Я в шелке, она в этом жутком фартуке. Но в воздухе, смешиваясь с запахом моих дорогих духов, поплыл аромат запекаемого мяса (моих стейков, которые я пожертвовала на «мясо по-французски») и свежих огурцов.
— Знаете, — вдруг тихо сказала Лариса. — Ленка у меня хорошая. Просто... хочет казаться лучше, чем мы есть. Боится, что этот ее Андрей бросит, если узнает, что мать — простая кассирша.
Меня словно током ударило. Андрей. Самое обычное имя. Тысячи Андреев ходят по улицам.
— Хорошее имя, — сухо сказала я.
— Да. Серьезный такой, на «вы» меня называет. Взрослый, лет сорок ему. Бизнесмен какой-то.
У меня дрогнула рука, и нож полоснул по пальцу. Капля крови упала на доску.
— Осторожно! — вскрикнула Лариса.
— Ерунда, — я сунула палец под холодную воду. Сердце почему-то пропустило удар. Сорок лет. Бизнесмен. Андрей.
Нет. Бред. Совпадение.
В дверь позвонили. Лариса побелела.
— Приехали! А я тут! В таком виде!
— Бегите к себе, переодевайтесь, — скомандовала я, заматывая палец салфеткой. — Я сейчас все принесу.
***
Я входила в квартиру Ларисы как сапер на минное поле. В руках — огромное блюдо с мясом. Сзади соседка тащила салаты.
В прихожей было тесно от верхней одежды и обуви. Пахло дешевым одеколоном и морозом.
— Мама! Ну где ты ходишь?! — раздался капризный девичий голос.
В коридор выплыла Леночка — пухленькая, разряженная в пух и прах девица с надменным личиком. А за ее спиной, снимая дорогое кашемировое пальто, стоял мужчина.
Высокий. С легкой сединой на висках, которую я помнила еще темной. С тем самым шрамом на подбородке, который остался после того, как он неудачно побрился перед нашим первым свиданием пятнадцать лет назад.
Андрей.
Мой Андрей. Мой бывший муж, которого я вычеркнула из жизни, сменила фамилию, город и даже цвет волос, лишь бы никогда больше не видеть.
Блюдо в моих руках качнулось. Горячий жир плеснул на руку, но я не почувствовала боли. Только холод. Мертвый, космический холод.
Он поднял глаза. Его взгляд скользнул по Ларисе, по Леночке, и уперся в меня.
В его глазах я увидела тот же ужас, что, наверное, был в моих. Он побледнел так стремительно, что шрам на подбородке налился багровым.
— Знакомьтесь! — щебетала ничего не замечающая Лариса. — Это Андрей, жених Лены! А это Риточка, моя спасительница, соседка! Золотой человек!
— Очень... приятно, — выдавил он. Голос был хриплым, чужим.
— Взаимно, — мой голос звучал как скрежет металла по стеклу.
Я должна была бросить это мясо на пол. Развернуться и уйти. Захлопнуть дверь. Но ноги приросли к ламинату.
— Проходите к столу! — командовала Лариса. — Риточка, вы же останетесь? Ну пожалуйста! Вы столько сделали!
— Нет, я...
— Мам, ну зачем нам посторонние? — капризно протянула Леночка, оглядывая мой халат (я так и не переоделась). — У нас семейный ужин.
— Лена! — одернула ее мать. — Как тебе не стыдно!
— Я останусь, — вдруг громко сказала я, глядя прямо в глаза Андрею.
Я увидела, как у него дернулся кадык. Он боялся. Он чертовски боялся, что я сейчас открою рот и разрушу этот дешевый спектакль.
— Отлично! — Лариса сияла.
***
Мы сидели за круглым столом, накрытым накрахмаленной скатертью. Советский хрусталь, салаты с майонезом, «Советское» шампанское. Сюрреализм.
Андрей сидел напротив меня. Он постарел. Морщины вокруг глаз стали глубже. Но руки... те же самые красивые руки пианиста, которые когда-то сводили меня с ума. Руки, которые теперь обнимали эту пухлую, глупую Леночку.
— Андрей у нас занимается логистикой, — хвасталась Лена, виснув у него на плече. — У него своя фирма. Большая!
— Правда? — я улыбнулась самой ядовитой из своих улыбок. — И как успехи? Кризис не замучил?
— Справляемся, — буркнул он, не поднимая глаз от тарелки. Он механически жевал мое мясо.
— А вы, Риточка, чем занимаетесь? — спросил Андрей, вдруг решив пойти в атаку. В его голосе прорезались стальные нотки.
— Я? Я устраняю ошибки, — я отпила теплое шампанское. Гадость. — В основном — финансовые. Но иногда и жизненные. Знаете, бывает, люди совершают глупости. Бросают тех, кто их любил, ради... — я выразительно посмотрела на Лену, которая с чавканьем поедала оливье, — ...ради новых перспектив.
— Маргарита, — предупреждающе произнес он.
— Что? — невинно хлопала глазами я. — Я просто рассуждаю.
— Андрей рассказывал, что был женат, — вдруг влезла Лена. — Говорит, жена была жуткой стервой. Карьеристка, детей не хотела, только деньги на уме. Сухарь, а не баба.
В комнате повисла тишина. Лариса поперхнулась вином.
— Вот как? — тихо спросила я, сжимая ножку бокала так, что она, казалось, сейчас треснет. — Стервой, значит?
Андрей смотрел на меня. В его взгляде была мольба и вызов одновременно.
— Лена, не надо, — сказал он глухо.
— А что не надо? Ты же сам говорил! Что сбежал от нее, как из тюрьмы! Что она тебя даже не слушала!
— Заткнись, Лена, — тихо сказал он.
— Что?! — визгнула невеста.
— Я сказал: закрой рот, — он грохнул кулаком по столу. Вилки подпрыгнули.
Лена зарыдала. Лариса замерла с открытым ртом.
— Стерва, говоришь? — я встала. Меня трясло. — А ты не рассказал ей, Андрей, почему я стала «стервой»? Не рассказал, как мы жили в съемной однушке и жрали пустые макароны, пока ты искал «себя»? Как я работала на трех работах, чтобы ты мог дописать свой гениальный бизнес-план? А когда я потеряла ребенка... нашего ребенка... ты где был, Андрей?
— Марго... — он тоже встал. Лицо его было серым.
— Ты был на корпоративе! — крикнула я, и голос мой сорвался. — Ты праздновал первый успех! А я лежала в больнице одна и выла от боли! А когда я вышла и сказала, что больше не могу, что я устала тащить нас двоих... ты назвал меня меркантильной сукой и ушел. К маме.
Лариса охнула и прижала руку ко рту. Лена перестала рыдать и смотрела на нас выпученными глазами.
— Это... это она? — прошептала Лена. — Та самая?
— Да, — сказал Андрей, не отрывая от меня взгляда. — Это она. Женщина, которую я любил больше жизни. И которую я предал.
***
Я вылетела из квартиры, не разбирая дороги. Слезы застилали глаза. Я не плакала пятнадцать лет. Я разучилась плакать. А сейчас меня прорвало.
Я бежала к своей двери, дрожащими руками пытаясь попасть ключом в скважину.
— Рита! Стой!
Он догнал меня. Развернул за плечи. Я попыталась ударить его, но он перехватил мои руки.
— Пусти! Ненавижу тебя! — шипела я.
— Бей, — сказал он. — Бей, если хочешь. Я заслужил.
Я обмякла. Сил не было. Я прижалась лбом к его груди, чувствуя знакомый запах — табак и сандал. Запах, который я пыталась забыть все эти годы, заменяя его дорогими ароматами случайных мужчин.
— Зачем ты здесь? — спросила я глухо. — Зачем этот цирк с этой девочкой?
— Я не знаю, — он тяжело вздохнул. — Я устал быть один, Марго. Просто устал. Лена... она простая. Глупая, да. Но она смотрела на меня как на бога. Мне казалось, это поможет.
— Поможет от чего?
— От тоски по тебе.
Мы стояли на лестничной площадке элитного дома, два взрослых, успешных, искалеченных человека. Вокруг гремели салюты, где-то орали «С Новым годом!», а мы стояли в тишине, которую нарушало только мое прерывистое дыхание.
— Я думал, ты счастлива, — сказал он тихо. — Видел твои фото в журналах. «Железная леди бизнеса». Думал, у тебя все хорошо.
— У меня все идеально, — горько усмехнулась я. — Так идеально, что хочется выть.
— Прости меня за того ребенка, — вдруг сказал он. — Я не знал... то есть я знал, что ты в больнице, но я не понимал... Я был идиотом, Марго. Молодым, самовлюбленным идиотом. Я всю жизнь пытаюсь это исправить. Зарабатываю эти чертовы деньги, а зачем? Если там нет тебя.
Дверь Ларисы приоткрылась. Оттуда выглянула сама хозяйка.
— Риточка... Андрей... — робко позвала она. — Там президент сейчас говорить будет. Может... зайдете?
Мы посмотрели друг на друга.
— Иди, — сказала я, отстраняясь. — Тебя невеста ждет.
Андрей посмотрел на дверь Ларисы, потом на меня. И вдруг улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени двадцать лет назад.
— К черту невесту, — сказал он. — И президента к черту.
***
Мы сидели на полу в моей гостиной. На дорогущем итальянском мраморе. Перед нами стояла бутылка «Вдовы Клико», которую мы пили прямо из горла, по очереди, и миска с мандаринами, которые Лариса сунула мне в руки на прощание.
— Знаешь, — сказал Андрей, счищая шкурку, — Ленка меня сейчас, наверное, проклинает.
— Лариса ее успокоит, — хмыкнула я. — Скажет, что ты оказался негодяем и не стоишь ее мизинца. И накормит моим мясом.
Мы рассмеялись. Впервые за много лет я смеялась не светским, вежливым смешком, а искренне, до икоты.
— А у тебя правда никого нет? — спросил он серьезно, протягивая мне дольку мандарина.
— Есть, — сказала я. — У меня есть я. И теперь еще, кажется, есть ты. Если ты, конечно, не сбежишь через час.
— Не сбегу, — он взял меня за руку. Его ладонь была горячей и шершавой. — Я старый уже бегать. И я все еще люблю тебя, Марго Власова. Стерва ты моя карьерная.
За окном громыхнуло. Небо расцвело тысячей огней. Наступил Новый год.
Я посмотрела на свой идеальный, пустой дом. На мужчину, который разбил мне сердце и который сейчас склеивал его обратно, просто держа меня за руку.
Может быть, чудес не бывает. Может быть, люди не меняются. И завтра мы, возможно, снова поругаемся из-за какой-нибудь ерунды, вспоминая старые обиды.
Но сегодня, здесь и сейчас, в запахе мандаринов и дорогого шампанского, я вдруг поняла одну простую вещь. Крепость пала. И слава богу.
— С Новым годом, Андрюша, — прошептала я и поцеловала его. Губы у него были солеными от моих слез и сладкими от мандарина.
Внизу, в городе, люди продолжали верить в сказку. А мы просто сидели на полу и держались за руки, зная, что сказка — это чушь. Есть только жизнь. Сложная, больная, несправедливая, но такая чертовски теплая, если есть с кем разделить мандарин.
А вы верите, что старую любовь можно реанимировать, или разбитую чашку лучше не склеивать, чтобы не порезаться потом об осколки?