Если бы вы подлетали к заимке Агафьи Лыковой в последние дни декабря, вы бы не увидели в густой темноте сибирской тайги ни одного огонька. Ни нарядной мигающей гирлянды, ни теплого света в окне, обещающего праздничный стол. Лишь непроглядная чернота горных склонов и, возможно, тусклое пятно дыма из трубы, если бы небо было беззвездным. В эту ночь, когда на «большой земле» мигают экраны с бойком курантов, смешиваются голода в тостах и хлопают пробки шампанского, здесь царит тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи и ритмичным, шепотом читаемой молитвы. Для самой известной отшельницы России ночь с тридцать первого декабря на первое января не просто обычный будний день. Это день, которого в ее мире не существует вовсе. Для нее он — лишь один из строгих дней сорокадневного Рождественского поста, время молитвы и тихого ожидания совсем другого, истинного праздника.
Откуда берется такое отношение? Чтобы понять это, нужно не просто заглянуть в избу на берегу горного притока Ерината, а мысленно вернуться на три с половиной столетия назад, в самый корень мировоззрения этой женщины. Ее календарь, ее отсчет времени, ее мир — это Русь, остановившаяся в середине XVII века, когда произошел трагический церковный раскол. Предки Агафьи, как и тысячи других староверов, не приняли нововведений патриарха Никона и царя Алексея Михайловича, видя в них отступление от истинной веры. Они бежали, спасая свою духовность, все дальше на восток, в глухие леса, подальше от преследований. И каждый шаг «мира» навстречу к ним лишь укреплял их в мысли: там, снаружи, царят силы, враждебные спасению души. И когда в конце 1699 года император Петр I своим указом повелел праздновать Новый год не 1 сентября, как было исстари на Руси, а 1 января, это стало для старообрядцев еще одним страшным и очевидным знаком. Петра они называли не иначе как антихристом, а введенный им праздник — бесовским, языческим действом. Такой взгляд, завещанный от отца к сыну, от матери к дочери, и принес в тайгу глава семьи Лыковых, Карп Осипович.
Агафья родилась уже в этом бегстве, в 1945 году, в самой глухой сибирской тайге, где ее семья скрывалась уже более тридцати лет. Она никогда не жила в мире, который отмечает этот праздник. Ее детство, юность и вся сознательная жизнь прошли в отрыве от какой бы то ни было цивилизации, в полной изоляции, пока в 1978 году геологи их случайно не обнаружили. Она впитала с молоком матери другую хронологию: летоисчисление от Сотворения мира (сейчас у нее на дворе идет не 2026-й, а 7534-й год) и начало нового года — 1 сентября, в праздник Новолетия. Все, что связано с январским праздником, для нее — часть чуждой, греховной цивилизации, от которой ее семья пряталась десятилетиями. Ей рассказывали о Новом годе лишь позднее, после выхода из изоляции, как о неком странном обычае «мира», где пьют, едят скоромное в пост и веселятся, когда положено скорбеть и молиться. Для ее сознания это было и остается абсурдом. Более того, сам праздник выпадает на время строгого поста, когда истинно верующий должен думать не о чревоугодии и веселье, а о молитве, очищении души и приближении к Богу. Как можно отмечать что-либо, когда идет подготовка к величайшему событию — Рождеству Христову? Для Агафьи это не просто немыслимо, это — духовное противоречие. «Пост — это время для раздумий и молитвы», — говорит она каждому, кто осмеливается спросить ее о новогодних планах.
Так что же происходит на заимке в «новогоднюю» ночь? Ничего особенного с точки зрения внешнего наблюдателя. Но для самой Агафьи это вечер глубоко осмысленный. Сейчас с ней живет помощница, тоже староверка Валентина, бывшая просфорница из московского собора. Их вечерний распорядок подчинен церковному уставу. В эту ночь в старообрядческих храмах, главный из которых — Покровский собор на Рогожском кладбище в Москве, идет длинное ночное богослужение не в честь наступающего календарного года, а мученику Вонифатию — святому, которого считают избавителем от пьянства. И это не случайная ирония судьбы. Для староверов этот выбор службы — прямая и недвусмысленная критика светских обычаев, напоминание о том, как неправильно и грешно проводит большинство эти часы в пьяном веселье и обжорстве. Агафья, находящаяся за тысячи километров от любого храма, все равно совершает свою келейную молитву, поминая и этого святого, и всех нас, «верующих и неверующих», как говорит ее духовник, прося у Бога здоровья и победы добра над злом. Она молится и за тех геологов, что нашли ее семью, и за волонтеров, что помогают ей сейчас, и за всех людей в миру, которые, по ее мнению, заблудились в суете.
На ее столе в этот вечер вы не найдете ни оливье, ни мандаринов, ни тем более шампанского. Строгий пост определяет все. Основа рациона — картофель, который когда-то спас ее семью от голодной смерти, морковь, капуста, лук, каши, сухофрукты, хлеб собственной выпечки. В редкие дни разрешается рыба. Но культ еды здесь вообще отсутствует — его никогда не было в семье Лыковых, где главным всегда было почитание Бога, а быт считался второстепенным. Ее отец, Карп Осипович, научил детей выживать, но не придавать пище чрезмерного значения. Агафья, несмотря на свои восемьдесят лет, не делает себе поблажек. Когда ее духовный отец, иерей Игорь Мыльников, пытается уговорить ее смягчить пост из-за возраста и здоровья, она лишь мягко улыбается, слушает и продолжает жить по тем высоким требованиям, которые предъявляет к себе сама. Она помнит, как в детстве, в самые голодные годы, они с семьей ели коренья и кору, и нынешний постный стол для нее — все равно достаток и милость Божья. Какое уж тут новогоднее пиршество? Оно просто не укладывается в систему координат ее вселенной.
Но значит ли это, что эта ночь для нее — нечто мрачное и унылое? Вовсе нет. Она просто наполнена иным смыслом. Это тишина, которая не пугает, а умиротворяет. Это сознательное отречение от суеты, которое она считает спасительным для души. Это время, когда можно остаться наедине со своими мыслями, с молитвой, с книгами — а книги, особенно духовные, церковные, один из немногих подарков, которые искренне радуют Агафью. Она с благодарностью принимает в дар жития святых, псалтири, молитвословы, отпечатанные старообрядческими издательствами. Чтение при тусклом свете лампады или свечи — один из главных ее вечерних ритуалов. В этой тишине слышна вся ее жизнь. Вот потрескивают в печи дрова, которые она или помощники заготовили летом. Вот за стеной может фыркнуть ее коза — для нее тоже готовят подарок, привозя сено. А за окном — та самая непроглядная тайга, полная опасностей и красоты. Иногда эту тишину разрывают хлопки петард. Их отшельнице привезли волонтеры и научили пользоваться, чтобы отпугивать медведей — частых и незваных гостей на заимке. Заряжая очередную петарду, она улыбается: теперь у нее есть защита от косолапых «хозяев леса».
Интересно, что контакты с внешним миром, которые стали неизбежны в последние десятилетия, лишь укрепили Агафью в ее взглядах. Она видит, как люди гонятся за материальным, как зависят от техники, как страдают от спешки и тревог. Все это подтверждает правоту выбора ее семьи — бегства от мира. Даже помощь, которую ей оказывают (новый дом, продукты, медикаменты), она воспринимает как испытание: сумеет ли принять, не привязываясь сердцем, не возгордившись? Она благодарна, но держит дистанцию. Новогодние поздравления от чиновников или журналистов, которые иногда доходят до нее, она принимает вежливо, но с внутренним недоумением. Как можно поздравлять с тем, чего нет? Она отвечает пожеланиями здоровья и напоминанием о приближающемся Рождестве. Снег в эту ночь для нее — не декорация к празднику, а естественное покрывало для спящей земли, знак покоя и чистоты, к которой должна стремиться душа.
Быть может, самое удивительное в этой истории — это не сам факт отрицания праздника, а то, насколько органично и целостно мир Агафьи Лыковой существует параллельно с нашим. Она не просто игнорирует Новый год, она живет в другой временной системе, с другими вехами. Ее зима освещена ожиданием не мифического Деда Мороза, а рождения Христа. И она знает, что праздник придет — 7 января. После долгого поста, после строгих дней. И это будет настоящая радость, тихая, светлая и глубоко духовная. Она тщательно уберется в избе (новый дом ей построили при поддержке предпринимателя Олега Дерипаски весной 2021 года и освятил старообрядческий митрополит Корнилий), нарядится в лучшее платье, долго будет молиться, читать и петь особые, заунывные старообрядческие песнопения. И только на следующий день, когда пост завершится, на столе может появиться что-то скоромное. Но и это не будет пиром. Это будет благодарность. В ее мире нет места бенгальским огням, но есть место внутреннему свету, который, как она верит, куда важнее. Даже скромное угощение в Рождество — это прежде всего символ преодоления поста, духовной победы, а не просто еда.
А на дворе тем временем идет 7534 год от Сотворения мира. И 1 сентября, в Новолетие, Агафья будет благодарить Господа за прожитое лето и просить доброго года в будущем. Этот день для нее куда более значим, чем любое первое января. Она отмечает его молитвой и особым настроем, подводя итоги не календарного, а хозяйственного и духовного года: удалось ли вырастить урожай, заготовить достаточно припасов, укрепиться ли в вере. И этот цикл, этот древний, неторопливый круг времен, для нее куда реальнее и истиннее, чем календарные даты, придуманные, как она считает, антихристом. Когда журналисты спрашивают ее, не хочет ли она когда-нибудь переехать в город, она отвечает: «Теперь о другом городе мне надо думать. Небесный град… горний Иерусалим… Вот о каком городе-то надо думать. А не о том, где копоть стоит».
Так и живет она в своем «таежном тупике», где над крышей дома иногда пролетают и падают в тайгу фрагменты ступеней ракет с космодрома Восточный, а сотрудники ЦЭНКИ заранее приезжают ее предупредить и предлагают эвакуацию, от которой она всегда отказывается, уповая на молитву. Эти визиты из мира высоких технологий лишь подчеркивают абсурдность ее соседства с нашей цивилизацией. Она живет, вглядываясь не в экран телевизора с новогодними огоньками, а в звездное небо, которое в тайге видно как нигде. И для нее встреча «нового года» — это не шумная ночь в конце декабря, а тихое утро 1 сентября, когда можно выйти на порог, вдохнуть чистый воздух, посмотреть на знакомые горы и поблагодарить за еще один прожитый год в согласии с собой, с Богом и с этой суровой, но родной тайгой. Она слушает не бой курантов, а шелест снега на ветвях кедров, и этот звук для нее понятнее и роднее любой праздничной музыки.
И разве можно сказать, что она что-то упускает? Она просто выбрала другой путь, другую меру вещей. И в ее мире, где нет места суете, новогодним игрушкам и курантам, есть нечто более ценное — ощущение непрерывности, связи с предками, верность заветам отца и тихая, непоколебимая вера в то, что главные праздники души не привязаны к числам на светском календаре. Они живут внутри, в согласии с совестью и вековыми традициями, которые для нее — не музейный экспонат, а сама ткань повседневной жизни. Ее отношение к Новому году — это не просто отказ, это целая философия жизни, построенная на приоритете духовного над мирским, вечного над сиюминутным. В тишине своей заимки, в мерцании лампады перед образами, она проживает ту самую ночь на пороге января как момент глубокого покоя и сосредоточенности, который, возможно, для многих из нас, в нашей беготне и шуме, остается недостижимой мечтой. Она встречает не новый календарный листок, а новый день своей долгой, трудной и удивительно цельной жизни, в которой все на своих местах, и нет места для праздника, навязанного извне.