Всем привет! Сегодня обсуждаем роман "Чтец" Бернхарда Шлинка, писателя, впереди которого заслуженно бежит слава "голоса послевоенного поколения" и современного классика немецкой литературы наравне с такими авторами, как Герман Гессе, Патрик Зюскинд и Фридрих Дюрренматт. Я не буду останавливаться на личности автора (рассказывал о нём пару лет назад в отзыве на замечательный роман "Внучка" вот здесь👇), а вот о книге, ставшей настоящим феноменом, пару слов скажу.
Когда в 1995 - ом году в год пятидесятилетия победы над фашизмом, в Германии вышел роман "Чтец", его успех был сопоставим разве что с оглушительным успехом вышедшего десятью годами ранее и безмерно любимого мной национального бестселлера "Парфюмер" вышеупомянутого Патрика Зюскинда. Роман был переведён на тридцать девять языков мира, став настоящим международным бестселлером и обзаведясь десятком престижных литературных премий по обе стороны океана. Книга была успешно экранизирована в Голливуде, принеся золотую статуэтку британке Кейт Уинслет. На родине же "Чтец" вошёл в обязательную программу для изучения в гимназиях и уже много лет является одной из самых востребованных книг при выборе темы для экзаменационных сочинений. Давайте же и мы поскорее познакомимся с нашумевшей книгой.
Пятнадцатилетний Михаэль, воспитанный скромный мальчик из профессорской семьи, влюбляется в Ханну, женщину вдвое старше его самого. Роман, внезапно так ярко начавшийся, неожиданно оборвался - однажды Ханна безо всякого объяснения причин исчезла из жизни мальчика. Михаэль даже не представляет, что спустя восемь лет ему, выпускнику юридической академии, предстоит снова встретиться с Ханной на судебном процессе, на котором её будут судить как пособницу нацистских преступников - во время войны Ханна работала надзирательницей в женском концлагере...
Конечно, в первую очередь "Чтец" - это книга о холокосте. Тихая история, не похожая в оглушительности ни на "Татуировщика из Освенцима", ни на "Список Шиндлера". Впрочем, не становящаяся от этого менее страшной в проецировании некоторых фрагментов романа на современные реалии. Когда читаешь о нескольких сотнях женщин - заключённых, заживо сгоревших при транспортировке во время авианалёта в заброшенной церкви только потому, что охранницы не открыли им дверь в страхе, что они разбегутся, невольно приходит аналогия с недавней варварской атакой ВСУ на гостиницу и кафе в херсонских Хорлах, и так и хочется спросить у "заукраинцев": "Ну что, ребята, нет у вас фашистов?" А после чтения фрагментов о бесчеловечных "селекциях", через которые проходили тысячи евреев в концлагерях, с трудом верится, что потомки тех самых людей сами устроили геноцид целому народу в Газе...Господи, когда мы научимся извлекать уроки из истории, которая по сути своей циклична?
Многие могут парировать мне, что Шлинк и сам не очень осторожно обошёлся с историей: ведь судов и приговоров, подобных описанному им, в истории западногерманской юриспруденции не было. Точнее, был, но произошёл он спустя почти двадцать лет после событий, описанных в "Чтеце". Тогда в числе пятнадцати подсудимых, которых обвиняли в истреблении двухсот пятидесяти тысяч узников концлагеря Майданек, оказалась Хермана Браунштайнер по кличке "Кобыла" (кстати, эпизодически фигурирующая в "Чтеце"), любившая избивать подопечных коваными сапогами. Браунштайнер, как и героиню романа, приговорили к пожизненному заключению, но выпустили спустя двенадцать лет за примерное поведение. Так что Шлинк не переврал историю, а лишь художественно приукрасил её.
Вторая, не менее важная по значимости тема, это тема феномена "второго" поколения (так в Германии называют людей, родившихся сразу после войны), "поколения виноватых", которая поднималась также и во "Внучке". Шлинк создаёт собирательный портрет немцев послевоенного поколения, с одной стороны, желающих гордиться великой Германией, давшей жизнь Баху и Бетховену, Гëте и Шиллеру, Канту и Шопенгауэру, а с другой — несуших коллективное чувство ответственности за преступления, сотворённые нацистами, взращенными ей же. Юный Михаэль мысленно приговаривает своего отца, профессора философии, терпевшего в своей среде коллег, многие из которых в годы войны войны сделали карьеру в СС, не отворачиваясь от них, к раскаянию. Впрочем, от коллективного чувства вины страдают далеко не все - некоторые, как водитель, подвозящий Михаэля до заброшенного концлагеря, считают расстрелы евреев рутинной работой, такой же, как, например, смена на заводе. И с какой горечью Михаэль спустя годы отмечает возрождение идей нацизма в молодёжной среде, которое никто не смог пресечь, "ведь каким авторитетом у собственных детей могут пользоваться те, кто либо совершал преступления во время нацизма, либо был их молчаливым, не протестующим свидетелем, либо терпимо отнёсся к преступникам после 1945 года"(с). Кстати, господин бундесканцлер Мерц, вам не жмёт фуражка деда - нациста, которую вы, такое чувство, ежедневно напяливаете на голову, придя с работы домой? Ничем другим ваши реваншистские лозунги и воззрения не объяснишь...
Ну, и наконец, как в книгу с такой тематмкой не вставить элемент экзистенциального романа? Михаэль долго разрывается между чувствами к женщине, которую он когда - то любил и неожиданной страшной правдойэ, открывающейся о ней. Зачем Ханна выбирала среди заключённых самых чахлых женщин, заставляя их быть своими "чтецами"? Почему скрывает перед судом правду о своей неграмотности, беря всю вину за подписание приказа исключительно на себя? Только ли из стыда? Виновата ли она только перед мёртвыми, которые вправе требовать от нее ответа? Или всё - таки должна держать ответ и перед живыми? Смогла ли она полностью искупить свою вину бессонными ночами и дурными снами? Поступок Ханны в финале и вся её жизнь в заключении, о которой Михаэль узнаёт от начальницы тюрьмы (сам он так и не решился написать Ханне) отвечают пусть и не на все вопросы, но точно на большую часть из них.
На выходе получаем историю о преступлении без срока давности, о милосердии (именно так переводится с древнееврейского имя главной героини) и раскаянии. Историю, искренности которой придают автобиографичность повествования (как и Михаэль, Шлинк родился в семье профессора теологии, которому гестапо запретило преподавательскую деятельность за принадлежность к церкви, находившейся в оппозиции к нацистскому режиму) и тихий голос автора, особенно ярко слышимый в многочисленных лирических отступлениях. Чтение "Чтеца" это словно бы неспешный разговор о нацизме с европейцем, у которого ещё сохранились остатки здравого смысла. И хочется, чтобы он в итоге восторжествовал...