Следы на свежем асфальте
Третья машина за полгода. Я сидел на обочине, обхватив голову руками, и слушал, как остывает металл, издавая тихие щелчки. Audi Q7, еще утром сиявшая черным лаком, сейчас напоминала мятую банку из-под энергетика. Стекло осколками сверкало на асфальте, как слезы. Я не пострадал, если не считать ссадины на подбородке и всесокрушающего чувства стыда. И страха. Страха перед отцом.
Максим, лучший друг, примчавшийся на моем же втором разбитом седане — том самом, что чудом почили после октябрьского «приключения» — стоял рядом и молча курил. Наконец выдавил:
Ну, Кирилл… Ты жжёшь.
Заткнись, — пробурчал я, не поднимая головы.
Полгода. Внедорожник в августе — не справился с управлением на мокрой дороге, вылетел в кювет. Седан в октябре — ночная гонка по пустому проспекту, скользкие листья, фонарный столб. И вот теперь март, легкий гололедица, и я, уверенный, что уже научился, что контролирую всё… Не рассчитал поворот. Столб, который я уже убрал одним крылом, вернулся другим, и разборка с отбойником закончилась моим сокрушительным поражением.
Отца вызвали, конечно. Он приехал не на «Майбахе», а на служебном неприметном кроссовере с водителем. Вышел, засунув руки в карманы дорогого пальто, медленно подошел к тому, что осталось от Audi. Осмотрел. Молча. Потом посмотрел на меня. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Была пустота. И от этого становилось ещё страшнее.
Домой, — сказал он ровно. Один-единственный раз за всю дорогу он обернулся с переднего сиденья. — Третья машина, Кирилл. Полгода. Ты понимаешь абсурдность ситуации?
Я понимал. Я был тем самым мажором, над которым смеялись в соцсетях. Только вот в соцсетях это было смешно, а в жизни — унизительно и страшно. Страшно осознавать, что ты не способен контролировать тонну металла, которой доверяют твою жизнь. И что следующий раз можешь не отделаться ссадиной.
Дома разговор был коротким. Кабинет отца, пахнущий деревом и сигарами. Он не кричал. Он говорил тихо, отчего каждое слово впивалось, как гвоздь.
Я оплачивал твои школы, репетиторов, твои бесконечные развлечения. Я закрывал глаза на твои тройки, потому что верил — остепенишься. Но это… — он махнул рукой в сторону окна, за которым была невидимая сюда разбитая Audi. — Это уже не безответственность. Это самоуничтожение. И ты начинаешь угрожать другим.
Я попытался что-то сказать про случай, про гололед…
Случай бывает раз в жизни! — в его голосе впервые дрогнули стальные нотки. Ты систематически игнорируешь правила, реальность, здравый смысл! Ты живешь в вакууме, который я создал. Пора этот вакуум вскрыть.
Он откинулся в кресле.
У тебя два варианта. Первый — армия. Контракт. Не «покупка» военкома, а настоящая служба. Год. Минимум.
Меня затрясло от одной мысли. Армия. Подъем в шесть, казарма, тупая муштра… Нет. Только не это.
Второй вариант, — отец внимательно смотрел на меня, словно оценивая. — Дедушка в Березовке. С марта и до конца лета. Живешь у него, работаешь с ним. Никаких денег от меня. Никаких машин. Никаких отсрочек.А там посмотрим
Дедушка. Деревня Березовка в восьми часах езды от города. Я бывал там в детстве, последний раз лет в десять. Помнилось бескрайнее поле, запах сена и дед с тихим голосом и мозолистыми руками. Скука смертная. Но… это не армия.
К деду, — быстро выпалил я, боясь, что отец передумает.
Отец кивнул, без удивления.
Завтра утром я тебя отвезу. Сам. Посмотрю, как ты там устроишься.
Дорога в Березовку была восьмичасовой пыткой молчания. Отец вел свой внедорожник, я смотрел в окно на унылый мартовский пейзаж: грязный снег, черные поля, мрачные леса. Чем дальше от города, тем сильнее сжимался комок тоски в груди. Никакого интернета, никаких друзей, никакого привычного комфорта. Одно сплошное «никак».
Деревня встретила нас ухабами и покосившимися заборами. Домик деда, бревенчатый, но крепкий, стоял на отшибе. Дед Василий вышел на крыльцо — невысокий, сухонький, в стеганке и старой шапке-ушанке. Лицо, изрезанное морщинами, как карта. Он обменялся с отцом крепким, молчаливым рукопожатием, потом посмотрел на меня. В его взгляде не было ни осуждения, ни восторга. Была спокойная, чуть утомленная оценка.
Ну, заходи, — сказал он просто.
Отец пробыл недолго. Он оставил мне старый, еще «бабушкин» телефон без доступа в интернет, пару тысяч «на первое время» и сумку с вещами.
До сентября, Кирилл. Выживешь — поговорим. Нет… — он не договорил, но я понял. Армия станет уже не альтернативой, а приговором.
Когда внедорожник скрылся, я почувствовал себя узником, которого бросили в камеру-одиночку. Тишина деревни была оглушительной.
Первый месяц был адом. Дед поднимал в шесть. Завтрак — каша, яйца, хлеб с собственного подворья. Потом — работа. Бесконечная, физическая, часто бессмысленная на мой взгляд. Чинить забор, который и так держится. Колоть дрова, когда еще пол сарая сложено. Чистить снег, который уже тает. Я ненавидел каждую минуту. Руки покрылись волдырями, спина ныла так, что по ночам не мог уснуть. Дед почти не разговаривал, лишь покрикивал: «Осторожней с топором», «Лопату держи ровней», «Не гони, делай качественно».
Единственным отвлечением был старенький мотоцикл «Урал» деда, стоявший в сарае. Ржавый, пыльный, но целый. Иногда дед его заводил, и рев мотора на секунду разрывал деревенскую тишину, напоминая о скорости, о свободе. Я смотрел на него с тоской.
Научишь? — как-то робко спросил я.
Ты? — дед фыркнул. — На машинах-то ездить не научился. На «Урале» себе шею свернешь. Работай.
Я злился. Злился на отца, на деда, на эту проклятую деревню, на свои мозоли. Я писал в блокноте злые письма отцу, которые не мог отправить. Мечтал сбежать. Но куда? Без денег, без связей — я был пленником.
Все изменилось в конце апреля. Сошел снег, обнажив разбитую грунтовку, ведущую к дальним покосам. Дед собрался на мотоцикле проверить, не размыло ли дорогу.
Садись, — неожиданно бросил он мне. — Подержишь инструмент.
Тряска на ухабах была жуткой, но ветер в лицо, запах бензина и весенней земли… Это было первое за два месяца чувство, отдаленно напоминающее жизнь. На обратном пути дед вдруг остановился у развилки. Одна дорога вела к дому, другая — в поля, к старым фермам.
Поедешь сам, — сказал дед, слезая с мотоцикла.
Я оцепенел.
Я… Я не могу.
А кто тебе мешает? — спросил дед просто. — Руль тут, газ тут, тормоз тут. Дорога прямая, на пять километров ни души. Упадешь — подымем.
Сердце заколотилось. Страх, дикий, животный страх. Страх снова что-то сломать, разбиться, облажаться. Он парализовал.
Боюсь, — признался я, ненавидя себя за эти слова.
Правильно, — кивнул дед. — Кто не боится железа, тот дурак. Но бояться надо в голове, а не в руках. Садись.
Это был самый страшный и самый важный урок в моей жизни. Я ехал пять километров со скоростью пешехода, сжав руль до хруста в костяшках. Но я доехал. И когда заглушил мотор у сарая, во мне что-то перевернулось. Я не разбил его. Я его контролировал.
С того дня дед стал учить меня по-настоящему. Не просто «дави газ», а объяснять, как работает сцепление, как вес распределяется в повороте, как «читать» дорогу по неровностям. Мы разбирали и собирали мотор, чинили тормоза. Работа перестала быть наказанием. Она стала пониманием. Я научился чувствовать металл, уважать его. Каждый винтик, каждое соединение имело значение. Скорость перестала быть самоцелью. Целью было движение — плавное, осознанное, контролируемое.
К лету я уже уверенно возил деда по делам, ездил в соседнюю деревню за запчастями. Мы с ним почти не говорили о личном, но в совместной работе, в молчаливом сосредоточении над общим делом родилось странное уважение. Я видел, как он кропотливо выравнивает доску, как аккуратно чинит старый чайник — с той же бережностью, с какой учил меня выжимать сцепление. Здесь не было ничего лишнего. Ничего, что можно выбросить и купить новое. Здесь всё ремонтировали, чинили, берегли. И эта философия незаметно просачивалась в меня.
Я ждал отца с нервным ожиданием. Не со страхом, а с желанием показать… Не знаю что. Что я не сбежал? Что я не умер от скуки? Но он не приезжал. Звонил раз в месяц, коротко спрашивал у деда, жив ли. Дед бурчал: «Жив, работает». И все.
И вот, сентябрь. Контракт подходил к концу. Я почти смирился с мыслью возвращения в город, в другую жизнь. Утром дед отправил меня в соседнее село за краской для крыльца. Я ехал на «Урале», уже легко обходя знакомые выбоины, наслаждаясь теплым ветром и чувством уверенной власти над мотоциклом. Возвращался я ближе к вечеру и издалека увидел у нашего дома черный внедорожник. Сердце ёкнуло. Отец.
Я заглушил мотор у калитки и вошел во двор. И вот тут я остолбенел.
Отец стоял посреди двора, но не один. Рядом с ним, выстроившись в аккуратную линию, стояли три автомобиля. Нет, не новые блестящие иномарки. А три старые, видавшие виды машины. «Жигули» пятой модели, потрепанный УАЗик-«буханка» и какой-то древний «Москвич». Все в пятнах ржавчины, с потертыми боками, но на ходу — колеса были накачаны.
Отец смотрел на них, а потом перевел взгляд на меня. Его лицо было нечитаемым.
Я подошел ближе, не понимая, что происходит. Зачем ему эти рухляди?
И тогда дед, сидевший на крыльце с кружкой, хрипло произнес:
Ну что, сынок? Привез «учебный парк»?
Отец медленно повернулся ко мне. И в его глазах я впервые за многие годы увидел не пустоту, не разочарование, а усталую, тяжёлую надежду.
Дед Василий звонил мне, — тихо начал отец. — Рассказывал. Про твои мозоли. Про то, как ты три дня возился с карбюратором этого «Урала». Как не сбежал, когда была возможность. Как научился не давить на газ, а чувствовать дорогу.
Он подошел к «Жигулям», положил руку на прохладный капот.
Я думал, я везу тебя в ссылку. Оказалось — в школу. — Он сделал паузу, глядя куда-то в сторону полей. — Я ошибался, Кирилл. Я давал тебе машины как игрушки. Потому что мог. И ты к ним так и относился. Как к игрушкам. Которые можно поменять.
Он обвел рукой строй старых машин.
Это не игрушки. Это ответственность. За железо, за свою жизнь, за чужую. Дед говорит, ты это понял. Я хочу в этом убедиться.
Я стоял, не в силах вымолвить слово. Комок подкатил к горлу.
Вот твое задание, — голос отца снова стал деловым, но в нем уже не было ледяной скованности. — Выбрать одну из этих машин. Привести ее в полный порядок. Не в салоне, а здесь. С помощью деда и своих рук. Поменять всё, что нужно. Покрасить. Сделать так, чтобы она ездила безопасно и надежно. А весной… весной ты на ней самостоятельно приедешь домой. Если, конечно, захочешь.
Он подошел ко мне, положил руку на плечо. Тяжелую, теплую.
Я видел, как ты заехал во двор. Не торопясь, аккуратно. Не как гонщик. Как водитель. Дед был прав. Хватит покупать новое. Пора научиться ценить то, что есть. И исправлять то, что сломал.
Он кивнул деду, сел в свой внедорожник и уехал. Я долго стоял, глядя на пыльную дорогу, а потом обернулся к этим трем старым, потрепанным, но гордым машинам. Они ждали. Не легкой участи на свалке, а второй жизни. И руки мои, грубые от работы, сами потянулись к «Москвичу» — самому старому и беспомощному на вид.
С чего начнем, дед? — спросил я, подходя к крыльцу.
Дед Василий усмехнулся в усы, поставил кружку.
С головы, внук. Всегда начинай с головы. Иди, принеси инструмент. Покажем этому «старичку», что он еще послужит.
И я пошел. Не потому, что меня заставили. А потому, что наконец-то понял, куда нужно ехать.