Максим приехал в деревню Глухово в последний день июня. Родители колебались: «Далеко, глухомань, сотовой связи нет…» Но он мечтал о тишине, рыбалке, ягодах — и о бабушке, которую не видел три года.
Дом стоял на пригорке, за околицей. Напротив, через узкую дорогу, — старое кладбище. Не просто заброшенное, а будто вычеркнутое из мира. Штакетник сгнил, кресты покосились, плиты вросли в мох. На некоторых — даты столетней давности. А между могилами тянулись свежие борозды, словно кто‑то недавно рыл землю.
Тут давно уже никого не хоронят, — сказала бабушка, ставя на стол пирог с черникой. — Но место тихое. Никто не беспокоит.
Её голос звучал ровно, но Максим заметил: когда она повернулась к окну, её тень на стене дрогнула — будто не успела повторить движение.
Первая ночь
В 3:17 он проснулся.
Не от шума — от тишины.
Тишина была плотной, как вата. Она давила на уши, заглушая даже стук сердца.
Потом — скрип.
Как будто кто‑то медленно шагал по крыльцу. Деревянные доски стонали под тяжестью, которой не должно было быть.
Шлёп… шлёп…
Будто босые ноги по сырой земле.
Максим приподнялся на локтях. За окном мерцал лунный свет. Тени от деревьев ползли по стене, вытягиваясь, словно пальцы.
Шлёп… шлёп…
Шаги обошли дом и остановились под окном.
Он замер. Дыхание застряло в горле.
Потом — тихий стук в стекло.
Не как от ветки. Не как от дождя.
Как будто кто‑то постучал пальцами — медленно, ритмично, будто отсчитывал секунды.
Максим подкрался к окну. Прижался лбом к холодному стеклу.
Внизу, в лунном свете, стояла фигура
Высокая, ссутуленная. В длинном платке, накинутом на плечи. Лицо скрыто тенью.
И ноги…
Они были голые. Грязные. С чёрными, обломанными ногтями. Кожа на щиколотках выглядела влажной — будто её только что вытащили из земли.
Фигура подняла голову.
Под платком не было глаз. Только впадины.
Она улыбнулась.
Зубы — жёлтые, кривые, как у старой собаки. Между ними блестела капля чего‑то тёмного — не то слюна, не то кровь.
Максим отшатнулся. Ударился о стул.
Когда он снова посмотрел в окно — фигуры не было.
Только следы.
Свежие. Будто кто‑то шёл босиком по росе.
И вели они не к воротам.
А к кладбищу.
На земле остались отпечатки пальцев — будто кто‑то цеплялся за траву, пытаясь подняться.
Утром Максим попытался рассказать бабушке.
— Мне показалось… я слышал шаги… и видел…
Она помешала чай ложкой. Глаза — светлые, прозрачные, как у рыбы. В них не было зрачка, только бледно‑голубая пелена.
— В деревне тихо, — сказала она. — Никто не ходит.
Но когда он вышел во двор, то заметил:
На крыльце — грязные следы. Такие же, как ночью. Пальцы широко расставлены, как у человека, который долго ползал.
На скамейке у дома — мокрый отпечаток платья. Будто кто‑то сидел и смотрел на окна. Ткань проступила сквозь дерево, оставив узор — вышитые лилии, старые, выцветшие.
В воздухе витал запах — сырая земля, разлагающиеся цветы, что‑то сладкое и тошнотворное, как прокисший мёд.
Максим решил проверить кладбище.
К закату небо стало багровым. Ветер гнал по дороге сухие листья — они шуршали, будто шептали слова.
Он перешёл дорогу, толкнул калитку.
Скрип.
Как тогда, ночью.
Могилы стояли рядами. На некоторых — свежие цветы. Не пластиковые, как везде, а настоящие. Белые лилии. Влажные, будто только что сорванные. Их лепестки дрожали, хотя ветра не было.
Он подошёл к одной плите
«Анна Петровна Соколова. 1923–1998».
Под датой — приписка:
«Спи спокойно. Мы помним».*
Максим нахмурился.
1998 год. Почти двадцать пять лет назад.
Почему цветы свежие?
Он обернулся.
За спиной стоял человек.
Старик. В старом пиджаке, с седыми усами. Его кожа была бледной, как гриб, растущий в темноте.
— Ты чей будешь? — спросил он тихо. Голос звучал так, будто слова проталкивались сквозь вязкую жидкость
Я… к бабушке… Соколова…
Старик кивнул.
— А, к Марье. Да, она тут давно одна.
— А вы… живёте в деревне? — спросил Максим.
Старик улыбнулся.
Слишком широко.
Слишком неподвижно.
— Живём, — сказал он.
— Все живём.
И пошёл прочь.
Максим смотрел, как он уходит.
И видел, что следы старика…
…не остаются на земле.
Они появлялись на долю секунды — будто земля вспоминала, что по ней шли, — а потом исчезали
Наступила ночь
Он не спал.
Сидел на кровати, сжимал фонарик. Батарейки садились — луч мерцал, как сердцебиение.
В час ночи — снова скрип.
Потом — шлёп… шлёп…
Он подбежал к окну.
По дороге шли люди.
Много.
В старых платьях, в пиджаках с оттопыренными карманами, в платках, завязанных по‑старинному. Их движения были слишком плавными — как у кукол на ниточках.
Они двигались молча. Не спеша.
И их тени…
…отставали на шаг.
впереди, держась за руку с кем‑то невидимым, шла его бабушка.
Лицо — такое же доброе, как всегда.
Но глаза…
В них не отражался свет фонаря.
Только глубокая, бездонная тьма — как будто за зрачками не было ничего.
Максим рванул к двери.
— Бабушка!
Она обернулась.
— Ой, внучек, — тихо сказала она. — Ты же не должен был увидеть.
И тогда он понял.
Не только кладбище было пустым.
Пустой была вся деревня.
А те, кого он видел, — те, кто улыбался, кивал, варил суп на кухне, — давно перестали быть живыми.
Просто кто‑то забыл ему об этом сказать.
Утро
Максим проснулся в своей кровати.
Солнце светило в окно.
На столе — чашка тёплого молока и пирог с черникой.
— Съешь, пока не остыло, — сказала бабушка из кухни.
Он повернулся.
Она стояла у плиты.
Спина прямая. Волосы аккуратно зачёсаны.
Но когда она обернулась…
…он увидел, что её тень на стене…
…не двигается вместе с ней.
Она остаётся на месте.
И улыбается.
Широко.
Слишком широко.
А потом тень отделилась от пола.
Поднялась в воздух.
И протянула к нему чёрные, искривлённые пальцы.
— Мы так долго ждали, — прошептала она голосом, который шёл сразу отовсюду. — Теперь ты с нами
Максим хотел закричать.
Но его губы лишь беззвучно шевельнулись.
Потому что он уже чувствовал:
Его собственная тень…
…больше не принадлежит ему