Тишину спальни разрезал короткий, вибрирующий жужжащий звук. Катя вздрогнула, открыла глаза. Рядом, повернувшись к ней спиной, посапывал Андрей, глухой и непробиваемый сон после новогоднего корпоратива. На тумбочке с его стороны слабо светился экран телефона.
Она прислушалась. В квартире было тихо, дети, пятнадцатилетний Сережа и восьмилетняя Лиза, спали в своих комнатах. За окном, в черной зимней пустоте, давно отгорели праздничные салюты. Часы показывали без двадцати четыре.
Телефон жужжал снова, настойчивее.
Катя осторожно приподнялась на локте. Рука сама потянулась к светящемуся прямоугольнику. Не читать же? Конечно, не читать. Просто убрать, чтобы не будил.
Она взяла тяжелый смартфон. На экране блокировки, поверх обоев с фотографией их с детьми на море, горело уведомление: «Мамочка ❤️». И текст, видимый целиком: «Сыночек, ты лучший! Носить буду с гордостью и вспоминать тебя! Фото завтра скину. Целую. Спасибо, что порадовал старуху».
Какое-то время Катя просто смотрела на эти слова, будто не понимая языка. «Порадовал старуху». Сердце странно, беспокойно екнуло где-то внизу, под ложечкой. Андрей подарил что-то матери. Что-то, что вызывает такую бурную благодарность. Нина Ивановна не была человеком щедрых на похвалу слов.
Она положила телефон обратно на тумбочку. Легла на спину, уставившись в потолок, где призрачно отражался свет уличного фонаря. Подарок. Ну и что? Это же хорошо. Он добрый сын. Но почему он ничего не сказал? Ни слова. Они же обычно обсуждали даже цветы ко дню рождения его мамы.
Тревога, липкая и неотвязная, заползла в грудную клетку и замерла там холодным комком.
Катя медленно села на кровати, спустила босые ноги на прохладный паркет. Накинула на плечи халат, висевший на спинке кресла. Ей нужно было пить. Или просто выйти из этой душной, пропитанной спящим дыханием мужа комнаты.
Она вышла в темную гостиную. Елка, украшенная вчерашней суетой, мигала разноцветными гирляндами в углу, отражаясь в стекле балконной двери. Под ней лежали аккуратно разобранные детские подарки. Все как всегда. Но что-то было не так.
Ей вспомнилось, как два дня назад, тридцатого декабря, Андрей сказал, что задержится после работы — нужно помочь коллеге с новогодними подарками для клиентов. Она тогда даже подумала, какая это мука — бегать по магазинам в такой ажиотаж. Он вернулся поздно, уставший, от него пахло зимним ветром и чужим табаком.
«Порадовал старуху».
Катя прошла на кухню, не включая свет. Налила стакан воды из фильтра. Руки были почему-то ледяные. Она стояла у окна, пила маленькими глотками и смотрела на спящий двор.
И тогда ее собственный телефон, оставленный на кухонном столе для зарядки, тихо пискнул. Одно короткое уведомление от мобильного банка.
Они с Андреем пользовались общим семейным счетом. Все накопления, все траты — все было прозрачно. Так они договорились еще когда поженились. На этот счет приходили смс-уведомления на оба номера.
Катя подошла к столу. Палец дрогнул, скользнул по экрану. Сообщение от банка.
«Карта *xx34: списание 350 000 руб. 30.12. Салон меховых изделий «Элит-Шубка». Доступно: 12 847,51 руб.»
Она прочитала. Потом прочитала еще раз. Цифры не менялись. Они пылали на экране ослепительно-белым, нереальным светом.
Триста пятьдесят тысяч.
Слова слились, поплыли. «Салон меховых изделий». Она медленно опустилась на стул. Звук собственного дыхания внезапно стал оглушительно громким в тишине.
Это был их фонд. Фонд «на лучшее будущее». Так они его называли в шутку, но копили всерьез. Каждая пятая тысяча от ее зарплаты учителя, каждая десятая — от его доходов менеджера. Деньги на первоначальный взнос за большую квартиру, чтобы у детей были отдельные комнаты. Деньги, которые собирались два с половиной года. Они отказывали себе во многом. Сережа просил новый мощный компьютер для учебы и программирования — отложили. Она мечтала о хорошей плитке на кухне — подождем. Лизе нужна была поездка в языковой лагерь летом — может быть, в следующем году.
Триста пятьдесят тысяч. Практически все, что лежало на счете.
И он потратил их. Потратил, не сказав ни слова. На шубу. Его матери.
Катя почувствовала, как по спине бегут мурашки, а внутри все сжимается, превращаясь в один сплошной, острый, ледяной осколок. Она обхватила себя руками, но дрожь шла изнутри.
Из гостиной доносилось тихое потрескивание гирлянды на елке. Праздник. Веселье. Семейное счастье.
Она встала. На автомате поставила стакан в раковину. Вернулась в спальню. Андрей спал в той же позе, его плечо ровно поднималось и опускалось.
Катя остановилась у своей стороны кровати. Посмотрела на его силуэт. На человека, с которым прожила семнадцать лет. Родила двоих детей. Строила общий быт, делила общие мечты.
— Андрей, — сказала она тихо. Голос прозвучал хрипло, чужим.
Он не отозвался.
— Андрей! — это было уже громче, резче.
Он кряхнул, шевельнулся.
— М-м? Что такое? Горим что ли? — он пробурчал, не открывая глаз.
— Встань. Нам нужно поговорить.
— Кать, да что такое… Четыре утра… — он с трудом перевернулся на спину, протер кулаками глаза. В свете из окна она увидела его помятое, сонное лицо.
— Триста пятьдесят тысяч, — произнесла она ровно, отчеканивая каждое слово. — Салон «Элит-Шубка». Тридцатого декабря. Это ты?
Молчание повисло густым, липким полотном. Он замер. Сон как рукой сняло. В его глазах мелькнуло что-то — не испуг, нет. Скорее, быстрое, лихорадочное соображение. Оправдание, которое ищется на бегу.
— Слушай, я хотел тебе сказать… — начал он, приподнимаясь на кровати.
— Это ты? — перебила она. Никаких интонаций. Только лед.
— Да, я. Но ты не понимаешь…
— Я не понимаю, — согласилась она, и ее голос вдруг задрожал, предательски. — Я не понимаю, как можно взять почти все наши общие деньги. Деньги на квартиру для НАШИХ детей. И потратить на шубу ТВОЕЙ матери. Без единого слова со мной. Объясни. Сейчас. Прямо сейчас объясни мне, как это можно понять.
Он сбросил одеяло, сел, опустив ноги на пол. Поза его была напряженной, защитной.
— Не кричи. Дети спят.
— Я не кричу. Я спрашиваю.
— Это был подарок! — выпалил он, и в его голосе зазвучали первые ноты раздражения. — Подарок, ты слышишь? Маме! У нее ведь ничего в жизни не было, одна черная работа! Никогда у нее такой роскоши не было! Я хотел ее порадовать!
— На моих деньгах? — прошептала она. — На деньгах наших детей? Ты порадовал ее за наш счет, Андрей. Это не подарок. Подарок — это когда ты на СВОЮ премию покупаешь духи. А это… это воровство.
Он вскочил, лицо его исказилось.
— Какие нафиг дети? Какое воровство? Ты очумела совсем? Это наши общие деньги, и я имею право решать, как их тратить! Я глава семьи, в конце концов!
— Глава семьи, — повторила она, и горькая усмешка сама собой вырвалась наружу. — Глава семьи забирает будущее у своих детей и отдает его в шкаф своей маме. Да, я вижу, какой ты глава. Блестящий.
Он шагнул к ней, сжав кулаки. От него пахло перегаром и потом.
— Хватит! Прекрати этот цирк! Я принял решение. Да, не посоветовался. Потому что знал, что ты начнешь вот это вот всё! Упираться, скулить! «Деньги, деньги!». Мать одна у меня, Катя! Одна! И она этого достойна!
— А мы? — голос ее сорвался. Слезы, горячие и не вовремя, подступили к горлу. — А мы не достойны? Нашей общей мечты о нормальной квартире? Дети не достойны своей комнаты? Я не достойна хотя бы быть в курсе, как ты распоряжаешься НАШИМИ кровными?
— Ты не понимаешь, что такое сыновний долг! — рявкнул он. — Ты эгоистка! Жадина! Всегда твое «я», твои планы! А у меня есть мать, о которой я должен заботиться!
Они стояли друг напротив друга в полумраке спальни, два силуэта, разделенные внезапно провалившейся между ними пропастью. Катя вытерла ладонью щеку.
— Твой сыновний долг, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень, — он перед ней. А не перед мной и не перед детьми. Ты украл у нас. У своей семьи. Понимаешь ты это или нет.
Он отвернулся, махнул рукой.
— Успокойся. Остынь. Утро вечера мудренее. Все это истерика из-за каких-то денег. Мама будет счастлива, это главное.
— Главное, — прошептала она.
Он плюхнулся на кровать, спиной к ней, демонстративно натянул одеяло до ушей. Разговор был окончен. В его картине мира — окончен.
Катя неподвижно простояла еще минуту. Потом развернулась и вышла. Закрыла за собой дверь в спальню. Прислонилась к холодной стене в коридоре. Из-за двери детской Лизы доносилось ровное, безмятежное дыхание.
Она сползла по стене на пол, обхватила колени руками и спрятала в них лицо. Тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Но слез больше не было. Внутри была только пустота, выжженная ледяным, невероятным предательством.
Где-то там, на другом конце города, в шкафу Нины Ивановны сейчас висела новая норковая шуба. Теплая, роскошная. Купленная ценой комнаты ее дочери. Ценой общего будущего.
А на кухне, на экране телефона, все еще горели те самые цифры. Триста пятьдесят тысяч. Приговор. И начало войны.
Новый год пришел в квартиру Кати и Андрея не с запахом мандаринов и надежд, а с тягучим, нерассеивающимся туманом молчания. Катя не спала до самого утра. Она сидела на кухне, кутаясь в халат, и смотрела в окно, где небо постепенно светлело, окрашиваясь в грязновато-серый зимний цвет. Внутри была та же пустота, но теперь ее заполняла медленная, методичная работа мысли. Триста пятьдесят тысяч. Шуба. Предательство.
Она слышала, как Андрей ворочался в спальне, как в семь утра он прошел в ванную. Звук льющейся воды, щетка, падающая на кафель. Он не вышел на кухню. Ушел в гостиную, щелкнул телевизором. Фанфары, смех, поздравления ведущих — все это резало слух фальшивой, издевательской веселостью.
Дети проснулись позже. Первой выскочила Лиза, в новогодней пижаме с оленями.
— Мама, с Новым годом! — девочка бросилась к ней обниматься, пахнущая сном и теплом.
Катя автоматически обняла дочь, прижалась щекой к ее мягким волосам.
— И тебя, солнышко.
— А папа где? Мы подарки будем смотреть?
— Папа в зале. Иди.
Сережа вышел минут через десять — угловатый, полусонный подросток. Он кивнул матери, потянулся.
— Привет. Что на завтрак?
— Сейчас сделаю, — отозвалась Катя, поднимаясь. Движения были механическими. Налить сок, поставить кашу разогреваться, нарезать сыр. Руки выполняли привычную работу, а разум был где-то далеко, там, где цифры на банковской выписке складывались в узор норкового меха.
Завтрак прошел в неестественной тишине. Лиза болтала о подарке — наборе для создания браслетов. Сережа молча ковырялся в тарелке, поглядывая на родителей. Он уже был достаточно взрослым, чтобы считывать атмосферу. Андрей, наливая себе кофе, громко ставил кружку на стол. Он избегал смотреть на Катю.
После еды дети убежали в комнаты. На кухне остались они двое. Гул холодильника, тиканье часов на стене.
Катя, не оборачиваясь, спросила, глядя на мокрые круги от кружек на столешнице:
— Что будем делать, Андрей?
— Ничего не будем делать, — ответил он раздраженно. — Все уже сделано. Прими, как есть.
— Как есть? — она медленно повернулась к нему. — У нас на счету двенадцать тысяч. До зарплаты две недели. Нам нужно платить за кружки Лизе, за репетитора Сереже, ипотеку за эту двушку, коммуналку. И у нас нет денег. Ты отдал их. Все. Как принять «как есть»? Объясни мне технически.
Он с силой отодвинул стул.
— Найдем! Зарплата придет! Не умрем с голоду! Не устраивай драму из-за денег в первый день года!
— Это не драма из-за денег! — голос Кати сорвался, она сжала край стола, чтобы не закричать. — Это драма из-за доверия! Из-за уважения! Ты обошелся со мной, как с прислугой, которой не нужно ничего знать! Ты украл у своих детей! И теперь предлагаешь мне сидеть и молчать?
— Я ничего не крал! — закричал он в ответ, и его лицо покраснело. — Это мои деньги тоже! Я имею право распоряжаться! Хватит этой бухгалтерии! Мать одна у меня, и я купил ей то, о чем она мечтала! И ты будешь против этого? Ты хочешь, чтобы я был последним свиньем, который своей родной матери в подарок носки дарит?
— Я хочу, чтобы ты был мужем и отцом в первую очередь! — выкрикнула Катя. — Я хочу, чтобы ты советовался со мной о таких суммах! Я хочу, чтобы наша семья была для тебя важнее, чем желание блеснуть щедростью перед мамой!
— Моя мама — часть моей семьи! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. Посуда звякнула. — И если ты этого не понимаешь, то это твои проблемы! Ты просто завидуешь! Завидуешь, что я маме сделал хороший подарок, а тебе нет!
От этой чудовищной, абсурдной логики у Кати перехватило дыхание. Она смотрела на него, на этого красного, чужого человека, и не верила своим ушам.
— Я… завидую? — прошептала она. — Ты украл у своих детей, и я завидую? Андрей, ты слышишь себя?
В этот момент в дверном проеме кухни замерла Лиза. На ее лице было испуганное недоумение. Она слышала крики.
— Мама? Папа? Что вы ругаетесь?
Андрей, увидев дочь, резко перестроился. Его лицо попыталось принять добродушное, виноватое выражение.
— Да ничего, рыбка. Взрослые иногда… обсуждают. Иди играй.
Но Катя не могла остановиться. Боль и ярость переполняли ее.
— Папа подарил бабушке Нине очень дорогую шубу, — сказала она ровным, безжизненным голосом, глядя не на Лизу, а на Андрея. — На те деньги, что мы копили, чтобы переехать в большую квартиру, где у тебя будет своя комната.
Лиза не поняла суммы, но уловила суть. Ее глазки расширились.
— А… а мы теперь не переедем?
— Нет, — коротко ответила Катя. — Не переедем. Папа решил иначе.
Андрей взорвался.
— Катя! Прекрати! Ты еще и детям в голову всякую чушь забиваешь! — он шагнул к Лиза, попытался ее обнять. — Не слушай маму, она расстроена. Мы все равно когда-нибудь переедем.
Лиза выскользнула из его объятий, отступила на шаг. В ее взгляде, обращенном к отцу, была не детская обида, а разочарование и вопрос.
— Но это же были наши общие деньги? На общую мечту? Почему ты потратил их один?
Вопрос восьмилетнего ребенка повис в воздухе, невыносимый в своей простой справедливости. Андрей растерялся.
— Потому что… потому что бабушке это нужнее. Она старая.
— Это неправильно, — тихо, но четко сказала Лиза и убежала в комнату.
Андрей обернулся к Кате, и в его глазах уже горела чистая, беспримесная злоба.
— Довольна? Достигла своего? Настроила ребенка против меня? Какая же ты… мелочная, расчетливая душонка!
Он не договорил. В прихожей раздался резкий, длинный звонок в дверь. Не обычный короткий «тук-тук», а нажимной, требовательный, словно кто-то вдавливал кнопку пальцем, не отпуская.
Они переглянулись. Кто в первый день года, в одиннадцать утра?
Андрей, нахмурившись, пошел открывать.
Катя осталась стоять на кухне. Она слышала, как щелкнул замок, распахнулась дверь. И сразу же — высокий, слащаво-радостный голос, который она узнала бы из тысячи.
— С новым годом, сыночек! Встречай маму! Не ждала?
По коридору, семеня, прошла Нина Ивановна. И Катя, выглянув из кухни, застыла.
На свекрови была та самая шуба. Длинная, темно-шоколадная, с густым, блестящим под светом прихожей ворсом. Она была роскошной, безупречного кроя, и сидела на Нине Ивановне, несмотря на ее невысокую и полноватую фигуру, действительно царственно. Она не просто вошла — она явилась, совершила эффектный вход.
— Катюша, и тебя с праздничком! — свекровь широко улыбнулась, но глаза ее, быстрые и острые, как булавки, оценивающе скользнули по Кате, по ее простому халату, по немытой посуде в раковине. — Ой, а вы тут, я смотрю, еще не прибрались после праздника. Ничего, ничего, я не помешаю?
— Мама, что ты… конечно нет, — Андрей засуетился, помогая ей снять шубу. Он делал это с почтительным, нежным пиететом, которого Катя не видела в нем давно. Он бережно повесил тяжелую шубу на вешалку, погладил рукой по меху.
Нина Ивановна, в ярком домашнем платье, прошла в гостиную, как хозяйка. Уселась в самое мягкое кресло.
— Ну, как вам? — она кокетливо повертела плечом, хотя шубы уже не было на ней. — Сыночек меня порадовал, прямо не ожидала такого сюрприза! Всю жизнь мечтала о хорошей норке. Не о какой-то там синтетике, а о настоящей. Чтобы и в холод, и для солидности. Вот он у меня какой, золотой!
Андрей сел напротив, на диване, и улыбался напряженной, вымученной улыбкой.
— Да ладно тебе, мам…
— Что «ладно»! — перебила она, играючи стукнула его по колену. — Молодец, и все тут! Настоящий мужчина — должен уметь делать такие подарки! Не то что нынче пошло — какие-то сертификаты, чеки… Без души! А тут — вышел, выбрал, не поскупился! Я всем соседкам уже звонила, хвасталась! Говорю: вот какой у меня сын вырос!
Катя стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку. Она молчала. Смотрела на эту сцену: счастливая мать, благодарный сын. Семейная идиллия. Купленная на краденые деньги.
Нина Ивановна наконец перевела взгляд на нее. Улыбка на ее лице не дрогнула, но в глазах что-то похолодело.
— А ты чего такая тихая, Катюша? Не заболела? Или… — она сделала преувеличенно-сочувствующее лицо, — не завидуешь мне, старухе? Ну, бывает, деточка. Не расстраивайся. Мужьям иногда надо напоминать о себе. Будь помягче, помилодей, вот он и тебе что-нибудь этакое купит. Хотя, конечно, с детьми и ипотекой вам, наверное, не до шику.
Катя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она выпрямилась.
— Мне нечего завидовать, Нина Ивановна. Меня волнует другое. Эта шуба стоила триста пятьдесят тысяч. Денег, которые мы с Андреем два с половиной года откладывали на расширение жилплощади. На будущее ваших же внуков.
В гостиной повисла тишина. Улыбка на лице свекрови замерла, превратившись в нечто странное, похожее на гримасу.
— Ой, — выдохнула она наконец, растягивая слово. — Какие вы, оказывается, материалисты. Деньги пришли и ушли, а память, подарок от любимого сына — навсегда. Разве можно мерить счастье деньгами, Катенька? Ты же умная девочка, должна понимать.
— Я понимаю, что на эти деньги можно было оплатить три года учебы Сережи в институте или шесть лет кружков для Лизы, — сказала Катя тихо. — Я понимаю, что это была не ваша с Андреем тайная копилка, а наш общий семейный бюджет. В который я тоже вкладывалась. И меня обокрали.
Андрей вскочил с дивана.
— Катя, заткнись! Хватит! Как ты смеешь так с моей матерью разговаривать!
— А как она смеет приходить сюда, в эту шубу, и лицемерно меня утешать? — парировала Катя, не отводя глаз от свекрови. — Она прекрасно знает, откуда деньги. Она умная женщина. Она просто сделала вид, что это подарок только от сына. А то, что подарок оплатили я и мои дети, — это, видимо, мелочь.
Нина Ивановна медленно поднялась с кресла. Ее лицо больше не пыталось улыбаться. Оно стало холодным, каменным.
— Я вижу, в этой семье мне не рады. Что ж, я не буду навязываться. Сыночек, спасибо еще раз за подарок. Ты у меня один, самый лучший. А насчет денег… — она бросила колкий взгляд на Катю, — если в семье нет согласия и уважения к старшим, то никакие деньги счастья не принесут. Это я тебе как человек с опытом жизни говорю.
Она направилась в прихожую. Андрей, бросив на Катю взгляд, полный ненависти, бросился за матерью, чтобы помочь ей надеть шубу.
— Мама, не обращай внимания. Она не в себе.
— Вижу, вижу, — вздохнула Нина Ивановна, просовывая руки в шелковую подкладку. — Береги себя, сынок. Тяжело тебе с такой… расчетливой. Ну да ладно. Я поехала.
Дверь закрылась. В квартире снова наступила тишина, теперь еще более гнетущая, чем до ее прихода. Андрей вернулся в гостиную. Его лицо было искажено злобой.
— Поздравляю. Ты добилась своего. Ты оскорбила мою мать. В мой дом пришла и оскорбила.
— Это наш дом, — поправила его Катя. У нее не осталось сил даже на спор. — И твоя мать пришла, чтобы потешить свое самолюбие и указать мне мое место. И ты с радостью ей в этом подыграл. Я все поняла, Андрей. Все.
Она развернулась и пошла в детскую. Ей нужно было быть с детьми. С единственными, кто в этом доме был теперь по-настоящему своей, кровной семьей.
А за ее спиной остался муж. И пропасть между ними, теперь зримая, как свежий разлом в земле, стала шириной в триста пятьдесят тысяч рублей и в одну норковую шубу.
Детская была маленьким островком тишины. Лиза, притихшая, собирала браслеты из нового набора, но пальцы двигались медленно, без обычного азарта. Сережа сидел, уткнувшись в телефон, но Катя видела, что он не листает ленту, а просто тупо смотрит на экран. Отгороженный, ушедший в себя.
Она села на краешек кровати дочери, погладила ее по волосам.
— Солнышко, все хорошо.
— Почему папа так сделал? — тихо спросила Лиза, не поднимая головы. — Это правда, что мы теперь не переедем?
Катя почувствовала, как в горле снова встает ком. Она не могла врать.
— Сейчас не переедем. Но мы что-нибудь придумаем.
— Он украл? — еще тише прошептала девочка, и это слово, произнесенное детским голосом, прозвучало как приговор.
Сережа оторвался от телефона. Его взрослеющее, угловатое лицо было серьезным.
— Мам, это вообще законно? Вот так взять и снять все деньги с общего счета?
Катя вздохнула. Она сама задавала себе этот вопрос последние несколько часов.
— Счет общий. Он имеет право. Но с моральной точки зрения… Нет, Сереж, это не законно в нашем семейном укладе. Это предательство договоренностей.
— Значит, ничего сделать нельзя? — в его голосе зазвучала горечь, созвучная ее собственному отчаянию.
— Я не знаю, — честно призналась Катя. — Я пока не знаю.
Она не могла оставаться в этой квартире. Каждая комната, каждая вещь напоминала об обмане. Ощущение было таким, будто дом, который она годами выстраивала, вдруг оказался карточным домиком, и один неосторожный ветерок со стороны мужа и его матери обрушил все.
— Собирайте самые необходимые вещи, — сказала она детям, и голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — На несколько дней. Поедем к тете Оле.
Ни Сережа, ни Лиза не стали переспрашивать. Они молча, с какой-то обреченной понятливостью, пошли собирать рюкзаки. Катя набрала номер сестры.
— Оль, это я. Можно к тебе приехать? С детьми. Надолго.
В трубке было мгновение тишины.
— Что случилось? — голос Оли, всегда такой энергичный, стал настороженным.
— Андрей все наши накопления, все триста пятьдесят тысяч, подарил своей матери на шубу. Без моего ведома.
— Ты чего?! — на другом конце чуть не выронили телефон. — Кать, ты в своем уме? Триста… Все?!
— Все.
— Едь. Сейчас же едь. Я дома.
Дорога до спального района, где жила Оля с мужем и маленьким сыном, заняла полтора часа на электричке. Они ехали в переполненном вагоне, забитом такими же уставшими после праздников людьми. Катя держала Лизу за руку. Сережа, наушники в ушах, смотрел в мутное зимнее окно. Он надел капюшон, отгородился от мира.
В квартире у сестры пахло пирогами и детством. Оля, в ярких домашних лосинах, обняла Катю так крепко, что у той навернулись слезы. Ее муж, тихий и добродушный Саша, сразу увел Сережу и Лизу к себе в комнату, к сыну, показывать новую игровую приставку.
— Рассказывай все, с самого начала, — приказала Оля, усаживая Катю на кухне и ставя перед ней кружку с крепким сладким чаем.
Катя рассказала. Все. Сообщение от «Мамочки», банковскую выписку, ночной разговор, утренний скандал, визит Нины Ивановны в шубе. Говорила монотонно, словно зачитывала протокол чужой жизни. Оля слушала, не перебивая, и лицо ее становилось все мрачнее.
— Ну и м… прекрасный у тебя муженек, — выдохнула она, едва сдержавшись от крепкого слова. — И свекровушка — просто подарок. Знаешь, что это, Кать?
— Что?
— Это финансовая измена. Ты ему верила, как партнеру. Вы строили общий бюджет, общие планы. А он в один день взял и слил все в унитаз ради маминых амбиций. Более того, он даже не пытался извиниться или найти решение! Он обвинил тебя! Классический абьюз.
Слово «измена» прозвучало особенно горько. Оля, в отличие от Кати, всегда была бойцом, прагматиком.
— Мне сейчас не до терминов, Оль. Мне… У меня опускаются руки. Я не знаю, что делать. Как жить дальше в одном доме с человеком, который так поступил?
— А ты и не живи, — резко сказала Оля. — Это первое. Второе — деньги нужно возвращать.
Катя горько усмехнулась.
— Как? Попросить у Нины Ивановны шубу назад? Ты слышала, что она говорила. «Деньги пришли и ушли». Она никогда не отдаст. Она этим подарком теперь дышит, ест и спит.
— Тогда нужно заставить, — Оля уперлась кулаками в бока. — Юридически.
— Оля, это же его мать. Андрей никогда…
— Андрей уже сделал свой выбор! — перебила сестра. — Он выбрал маму, а не тебя и детей. Пора это осознать. Играть в одну семью уже не получится. Теперь это война за ресурсы. За твои же собственные ресурсы, которые у тебя украли.
Она встала, прошлась по кухне.
— У меня есть знакомая, адвокат. Хорошая. Специализируется на семейных и гражданских делах. Я позвоню, попрошу срочную консультацию. Хотя бы по телефону. Ты должна понять, на какой почве стоишь.
Катя хотела возразить, что это слишком, что нужно подождать, остыть. Но внутри все кричало от боли и беспомощности. Оля была права. Остывать было негде — вокруг сплошной лед предательства.
Через час Оля передала ей телефон.
— Алло? — сказал на том конце спокойный, деловой женский голос. — Говорит Анастасия Петровна. Оля рассказала ситуацию вкратце. Уточните детали.
Катя, запинаясь, снова повторила историю: общий счет, крупное списание одним супругом без ведома второго, цель накоплений.
— Я понимаю, что счет общий, и формально он имел право, — закончила она, чувствуя себя беспомощной.
— Формально — да, — согласилась Анастасия Петровна. Голос ее был ровным, без эмоций, и это странным образом успокаивало. — Но есть важные нюансы. Во-первых, если вы сможете доказать целевой характер этих накоплений — например, переписку, где обсуждаете покупку квартиры, сохраненные ссылки на объекты недвижимости, — это будет весомо. Это были не просто свободные деньги, а семейный целевой фонд. Во-вторых, крупная трата, существенно подрывающая общий бюджет и нарушающая планы семьи, может быть расценена как злоупотребление правом совместной собственности. Вы говорите, у вас осталось на счету двенадцать тысяч при наличии детей и обязательных платежей?
— Да.
— Это аргумент. Самый простой путь — попытаться взыскать эти деньги со свекрови, как неосновательное обогащение. Она получила дорогостоящий подарок за счет средств семейного бюджета, в формировании которого участвовали вы и ваши дети. Суд может обязать ее вернуть стоимость, особенно если дарение было совершено мужем в ущерб интересам несовершеннолетних детей.
— Но это же… Это скандал. Война, — прошептала Катя.
— Увы, войну начала не вы, — сухо заметила юрист. — Вы пытаетесь вернуть украденное. Самое сложное — доказательства. Нужна выписка из банка. Скриншот сообщения от свекрови с благодарностью очень пригодился бы. Любые свидетельства, что она знала об источнике средств или что эти деньги были накоплены на конкретные семейные цели. И еще… — Анастасия Петровна сделала небольшую паузу. — Будьте готовы, что это может привести к бракоразводному процессу. И там эта трата станет серьезным аргументом при разделе оставшегося имущества в вашу пользу, как пример недобросовестного поведения одной из сторон.
Катя слушала, и в голове у нее прояснялось. Хаос боли начал обретать какие-то, пусть и мрачные, но контуры.
— То есть… шансы есть?
— Шансы есть всегда, — ответила юрист. — Но вам нужно решить, готовы ли вы идти до конца. Потому что это будет тяжело. Очень. Семейные суды, особенно с такими конфликтами, выматывают морально. Поговорите с сестрой, подумайте. Если решитесь — обращайтесь, составим план действий.
Катя поблагодарила и отдала телефон. Оля смотрела на нее вопросительно.
— Ну?
— Она говорит, что можно попробовать, — тихо сказала Катя. — Нужны доказательства. И… это может закончиться разводом.
Оля села напротив, взяла ее руки в свои.
— Слушай меня, Катя. Ты сейчас думаешь о разводе, как о катастрофе. Но катастрофа уже произошла. Твой брак, каким ты его знала, умер, когда он принял это решение. Ты теперь не жена. Ты — пострадавшая сторона в финансовом преступлении внутри семьи. И ты должна защищать себя и детей. Это не про месть. Это про справедливость и про принцип. Ты же учишь детей, что нельзя брать чужое? Так вот тебе взяли твое. Большое, важное. И обвинили тебя же. Ты можешь с этим смириться?
Катя закрыла глаза. Перед ней встали лица детей. Растерянная Лиза. Озлобленный, отвернувшийся Сережа. Ей вспомнился взгляд Нины Ивановны — полный презентирующего торжества. И лицо Андрея, искаженное ненавистью, когда она посмела возразить его матери.
Нет. Смириться она не могла.
Она открыла глаза.
— Нет. Я не могу.
— Тогда, — Оля крепко сжала ее пальцы, — мы воюем. Первым делом — делаем детализированную выписку со счета за последний год. Прямо сейчас, через онлайн-банк. Потом ты идешь домой. Одна. Без детей. И ставишь ему ультиматум.
Возвращаться в пустую квартиру было страшно. Не физически — Андрей никогда не поднимал на нее руку. Страшно было встречаться с тем, что осталось от их общего мира: с молчаливыми стенами, с немытой посудой в раковине, с елкой, чьи гирлянды теперь казались насмешкой. Но больше всего Катя боялась встречи с ним. С человеком, который за одну ночь превратился из мужа в чужого, враждебного субъекта.
Она приехала поздно вечером. В прихожей горел свет, из гостиной доносился звук телевизора. Спортивный канал. Все как будто обычно. Как будто не случилось ничего, что переломило жизнь пополам.
Она сняла пальто, повесила. Поставила сумку на табурет. Сердце колотилось где-то в горле, но руки были сухими и холодными. Внутри, под грудью, где раньше была боль, теперь зияла пустота, заполненная только ледяной решимостью. Она проделала все, что советовала Оля: сделала расширенную выписку со счета, где жирной, роковой строкой висело списание 30 декабря. Распечатала консультацию юриста, которую сестра сформулировала тезисами на чистом листе. Никаких эмоций. Только факты.
Катя вошла в гостиную. Андрей сидел, развалясь на диване. На столике перед ним стояла открытая банка пива и тарелка с объедками. Он смотрел на экран, но взгляд был пустой. Он обернулся на ее шаги. Его лицо, увидев ее одну, без детей, выразило сначала растерянность, потом настороженность, а затем привычную раздраженную надменность.
— И где прогулялись? — спросил он, отводя взгляд обратно к телевизору. — Детей в обиду на меня бросили? Хорошая мать.
— Они не в обиде. Они в безопасности. У Оли, — спокойно ответила Катя. Она не села. Осталась стоять посередине комнаты, между ним и телевизором. — Нам нужно поговорить. Серьезно.
Он фыркнул, сделал глоток пива.
— Опять за свое? Я все сказал. Тема закрыта.
— Нет, — произнесла она четко. — Тема только открывается. Закрыть ее можешь только ты. Своим решением.
Он медленно, с преувеличенной усталостью, выключил телевизор пультом и повернулся к ней.
— Ну? Говори. Что там еще придумала?
Катя шагнула к столу, положила перед ним два листа бумаги. Первый — выписка из банка. Второй — тезисы от юриста.
— Это — факт. Наши с тобой общие деньги, почти все, что мы имели, потрачены на подарок твоей матери. Это не обсуждается.
— Я знаю, что не обсуждается! — вспылил он. — Подарок сделан!
— Это — последствия, — она ткнула пальцем во второй лист. — С точки зрения закона, эта трата, учитывая ее размер и ущерб для бюджета семьи с несовершеннолетними детьми, может быть оспорена. Мать можно обязать через суд вернуть стоимость подарка, как полученную за наш общий счет. Либо это будет учтено при разделе имущества, если дело дойдет до развода, как злоупотребление твоим правом на общие средства.
Андрей несколько секунд молча смотрел на бумаги, будто не понимая языка. Потом его лицо стало багровым. Он схватил лист с тезисами, скомкал его и швырнул через всю комнату.
— Что?! Ты еще и юристов каких-то наняла?! Ты угрожаешь мне судом?! Моей матери?! Да ты совсем с катушек съехала, Катя!
— Я не угрожаю, — ее голос оставался ровным, ледяным. Это бесило его еще больше. — Я информирую тебя о возможных вариантах развития событий после твоего решения. Ты совершил поступок. У поступка есть последствия. Я даю тебе выбор, как эти последствия минимизировать.
Он вскочил с дивана, сбив тарелку на пол. Она упала с грохотом, разлетелась на осколки.
— Какой еще выбор?! Ты с ума сошла! Я ничего не буду минимизировать! Подарок сделан, мама счастлива, и все!
— Тогда я выбираю за тебя, — сказала Катя. Она даже не взглянула на осколки. — Я подаю заявление на развод. И в рамках иска требую взыскать с твоей матери стоимость шубы или учесть эту сумму при разделе нашего скромного имущества. Квартира, машина. Машину ты, вероятно, получишь. А мою долю в квартире ты будешь выкупать по рыночной стоимости. Часть этой стоимости я уже, по сути, оплатила, подарив твоей матери шубу. Суд с большой вероятностью это учтет.
Он смотрел на нее, и в его глазах плескалась дикая смесь эмоций: неверие, ярость, и вдруг — проблеск настоящего, животного страха. Страха перед судом, перед скандалом, перед необходимостью что-то объяснять, делить.
— Ты… ты разрушишь семью! Из-за денег! Ты разрушишь все! — закричал он, но в его крике уже не было прежней уверенности. Была паника.
— Семью разрушил ты, — холодно парировала она. — Когда решил, что желание твоей матери покрасоваться в норке важнее, чем будущее твоих детей. Я лишь констатирую факт разрушения.
Он тяжело дышал, прошелся по комнате, сжав кулаки.
— И что? Что ты хочешь?! Чтобы я пошел к маме и отобрал шубу? Это же унизительно! Я стану посмешищем для всех родственников!
— А я уже стала, — тихо сказала Катя. — Женой, которую можно безнаказанно обокрасть. Матерью, у которой можно отнять будущее детей. И все ради чего? Ради того, чтобы твоя мать похвасталась перед соседками? Да, Андрей, это унизительно. Но унижение сейчас выбираешь ты. Либо унижение перед матерью, объясняя, что ты совершил ошибку и должен ее исправить. Либо унижение в суде, когда ты будешь объяснять судье, почему твоя родительская обязанность обеспечить детей жильем оказалась менее важной, чем твое желание сделать дорогой подарок. Выбирай.
Он остановился, уставившись в пол. Его плечи опустились.
— Она не отдаст. Ты же ее знаешь. Она скорее умрет, чем отдаст.
— Значит, нужно продать. Вместе. Сейчас шуба новая, можно вернуть в салон или сдать в комиссионку с минимальным дисконтом. Вырученные деньги возвращаются на наш счет. Все. История окончена.
— Окончена? — он горько рассмеялся. — Да ты что! После этого мама меня на порог не пустит! Родня всю жизнь будет тыкать в меня пальцем!
— А мне что делать? — голос Кати наконец дрогнул, прорвав ледяную плотину. В нем прозвучала вся накопленная боль. — Мне жить с тем, что муж предал? Детям жить с тем, что отец предпочел им шубу? Ты думаешь о репутации перед родней. А я думаю о репутации отца перед своими детьми! Сережа уже спрашивает, законно ли то, что ты сделал. Лиза плачет. Твоя репутация, Андрей, уже разрушена. Здесь, в этой квартире. Выбирай, что тебе важнее: выглядеть героем в глазах мамы или попытаться остаться человеком в глазах своих детей.
Он замер. Слово «дети», похоже, наконец пробило броню его самолюбия и обиды. Он медленно опустился на диван, уронил голову в ладони.
— Боже… что же ты наделал… — прошептал он, но было неясно, к кому обращены эти слова: к ней, к себе или ко всему миру.
Катя дала ему помолчать. Она подошла к окну, отодвинула штору. На улице темно, падает мелкий колючий снег. Она ждала.
— Если… если я попробую… — голос его был глухим, из-под ладоней. — Если я поговорю с ней… ты гарантируешь, что это все прекратится? Никаких судов?
— Гарантирую, что с моей стороны не будет никаких шагов, пока ты решаешь этот вопрос, — поправила она. — Но ультиматум стоит. Либо вы с матерью находите способ вернуть деньги в бюджет в течение двух недель. Либо я начинаю бракоразводный процесс с соответствующими финансовыми требованиями. Третьего не дано. Ты показал, что договариваться по-хорошему не умеешь. Теперь будем договариваться вот так.
Он поднял голову. Лицо его было серым, постаревшим за эти несколько дней.
— Две недели… Она с ума сойдет.
— Это не моя проблема, — сказала Катя, и впервые за весь разговор в ее голосе прозвучала безжалостность, которой она сама от себя не ожидала. — Ты создал эту ситуацию. Ты и решай. Я уезжаю обратно к Оле. Буду ждать твоего звонка. С решением.
Она повернулась и пошла к выходу. Не стала собирать вещи. Ничего ей здесь сейчас не было нужно.
— Катя! — крикнул он ей вслед.
Она остановилась в дверном проеме, не оборачиваясь.
— Что?
— Ты… ты же не бросишь меня в этом одном? Если она начнет истерить… — в его голосе прозвучала жалкая, детская нотка. Он искал у нее поддержки. Той самой поддержки, которую сам же растоптал.
Катя медленно обернулась. Посмотрела на него — сломленного, испуганного, сидящего среди осколков разбитой тарелки.
— Бросила, Андрей. Меня уже бросили. Ты сам. В Новый год. Сейчас тебе нужно выбираться самому. Или не выбираться. Решай.
Она вышла в прихожую, надела пальто, взяла сумку. За дверью квартиры наступила тишина. А позади, в гостиной, остался человек, который только что получил четкий счет за свою «щедрость». И счет этот был неподъемным. Ему предстояло идти на войну с матерью, которую он сам же возвел в ранг богини. И Катя, закрывая за собой дверь, почти не сомневалась, кто на этой войне окажется побежденным. Но впервые за много дней она чувствовала не боль, а странное, пустое спокойствие. Шар был на его стороне поля. Пусть играет.
Андрей стоял под дверью материнской квартиры, будто школьник, вызванный к директору за вопиющую провинность. В руках он сжимал пластиковый пакет с бутылкой дорогого коньяка — автоматический жест, привычка нести «гостинец», ставшая сейчас абсолютно абсурдной. Он не мог заставить себя позвонить. Его тело, тяжелое и ватное, сопротивлялось. В голове гудело от бессонной ночи, проведенной в хождении по опустевшей квартире, в попытках придумать слова. Все варианты звучали либо издевательски, либо предательски.
Он представил себе лицо Кати — не то, искаженное гневом, а то, каким оно было раньше: спокойное, доверчивое, уставшее после работы, но светящееся теплом, когда она смотрела на детей. Этого лица больше не было. Исчезло. Навсегда. Мысль об этом вызывала не боль, а леденящий ужас пустоты. Он судорожно глотнул воздуха и нажал на кнопку звонка.
Из-за двери почти сразу донеслись быстрые, легкие шаги. Нина Ивановна открыла, сияя. На ней был новый, нарядный халат, волосы уложены.
— Сыночек! Наконец-то! Я уже думала, забыл дорогу к старой матери после Нового года! Заходи, заходи!
Она обняла его, прижалась щекой к куртке. От нее пахло духами и пирогом. Андрей неловко обнял ее в ответ, переступил порог. В прихожей пахло тем же, чем всегда: нафталином, лавровым листом и старой мебелью. Но сегодня этот знакомый запах почему-то давил на виски.
— Мам, нам нужно поговорить. Серьезно.
— Конечно, поговорим! Я как раз пирог с капустой поставила, твой любимый. И коньячком разбавим, — она хлопотливо повесила его куртку, завладела пакетом. — О, и это принес! Умница. Иди в зал, садись. Я только чайник поставлю.
Андрей прошел в тесную, заставленную сервантами и трюмо гостиную. На самом видном месте, на спинке кресла, была аккуратно разложена та самая шуба. Темный, глубокий мех мягко поблескивал в свете люстры. Она не просто висела — она демонстрировалась. Как трофей. Как доказательство любви и значимости.
Он сел на краешек дивана, положил ладони на колени. Руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки.
Нина Ивановна вернулась с подносом: два бокала, бутылка коньяка, тарелка с еще теплым пирогом.
— Ну, рассказывай, как жизнь? Катя-то одумалась? Перестала дуться из-за ерунды? — она разлила коньяк, села напротив, в свое кресло, поглаживая рукой рукав шубы.
— Мама… — голос Андрея предательски сорвался. Он откашлялся. — Мама, насчет шубы. Возникла… огромная проблема.
Лицо матери сразу стало настороженным, бдительным. Улыбка не исчезла, но застыла, как маска.
— Какая еще проблема? Шуба — идеальна. Все швы проверяла. Мех — высший сорт. Что такое?
— Не в шубе дело. В деньгах. Эти деньги… они были не совсем мои. Вернее, не только мои.
Он начал рассказывать. Тяжело, сбивчиво, путаясь. О семейном счете, о накоплениях на квартиру, о том, что Катя все это видела и подняла невероятный скандал. Он старался смягчать, оправдываться, представлять Катью истеричной скрягой. Но суть выходила наружу: он взял общие, целевые деньги без спроса.
Нина Ивановна слушала, не перебивая. Ее лицо постепенно менялось. Исчезла натянутая улыбка. Потом исчезло и простое выражение. Оно стало каменным, непроницаемым. Только глаза, маленькие и острые, сверлили его, не мигая.
— И что? — спросила она, когда он замолчал, опустив голову. Голос у нее был тихий, ровный и страшный.
— Она… Катя… она требует вернуть деньги. Говорит, иначе подает на развод и в суд. Чтобы шубу… изъяли. Или чтобы я выкупал ее долю в квартире с учетом этих денег. Это разорение, мама!
Он ждал сочувствия. Ждал, что мама ахнет, возмутится вместе с ним против этой жестокой, расчетливой женщины. Он жаждал этого союзничества, этой старой, непоколебимой коалиции «мы против них».
Но Нина Ивановна молчала. Потом медленно подняла бокал, отпила крошечный глоток коньяка.
— Так, — сказала она. — Понятно. И что ты предлагаешь? Ты пришел ко мне за чем, сыночек?
Его «сыночек» прозвучало как ледяная игла.
— Мам, я не знаю, что делать… Может… может быть, мы могли бы… шубу… — он не мог выговорить это слово. Оно застревало в горле комом позора.
— Шубу что? — Нина Ивановна поставила бокал со стуком. — Продать? Вернуть? Ты это хочешь сказать?
— Не навсегда! — выпалил он, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Просто… чтобы замять скандал. Успокоить Катю. Потом… потом я обязательно тебе новую куплю! Как только…
— Молчи! — она вскинула руку. Голос ее, тихий и холодный, перерезал воздух, как нож. — Молчи, ты мой… благодетель. Значит, так. Твоя жена, эта… Катька, надулась, потому что ты подарил матери подарок. И вместо того чтобы поставить эту выскочку на место, ты приползаешь ко мне и предлагаешь отдать ее? Ту самую шубу, которой я каждому соседу похвасталась? Ту самую, о которой мечтала полжизни? Ради чего? Ради ее истерики?
— Мама, это не просто истерика! Она действительно может подать в суд! Развестись! Отобрать детей!
— Пусть подает! — крикнула Нина Ивановна, и ее лицо исказила настоящая, неприкрытая ярость. — Пусть судится, алчная тварь! А ты что? Ты мужчина или тряпка? Ты должен был с порога ей заявить: «Это мое решение, и точка!» А ты… ты приполз. Приполз выпрашивать у матери назад подарок. Ты… ты предатель.
Это слово ударило его сильнее всего. Оно повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое.
— Я не предатель! Я пытаюсь спасти семью!
— Какую семью?! — она вскочила с кресла, ее трясло. — Твоя семья — это я! Я, которая тебя родила, вскормила, на ноги поставила! А это что? Это баба, которая тебя на цепь посадила! Деньги, деньги! Она тебя за деньги любит, дурак! А я тебя даром люблю! А ты… ты выбираешь ее! Ты против меня идешь!
Она зашлась в настоящей, неистовой истерике. Слезы, настоящие, обильные, потекли по ее щекам.
— Все! Все! Я все поняла! Твоя мать тебе больше не нужна! Подарил шубу, чтобы совесть заговорила, а теперь забираешь! Чтобы ей, стерве, угодить! Да лучше бы я эту шубу сожгла! Лучше бы мне в гробу в ней лежать, чем отдавать ее по ее приказу!
Андрей стоял перед ней на коленях. Он не помнил, как опустился. Он схватил ее руки, которые она вырывала.
— Мама, перестань! Я не против тебя! Я в тупике! Она забрала детей! Уехала! Дома пусто! Я не могу…
— И правильно сделала, что уехала! Места тебе с ней нет! Ты мой сын! Мой! Она тебя у меня отбивает! Деньгами своими, расчетами! Это она тебя против меня настроила! Это все ее работа!
Вдруг она резко вырвала руки, отшатнулась. Ее истерика как по волшебству прекратилась. Слезы исчезли. Взгляд стал сосредоточенным, холодным, стратегическим.
— Хочешь угодить жене? Хочешь спасти свою ячейку? — она говорила с ледяным презрением. — Ну так спасай. Иди к ней. Становись на колени. Проси прощения. Говори, что мать у тебя — сумасшедшая, жадина, не отдает твой подарок. Может, она тебя тогда пожалеет. А я… — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — а я тебя отпускаю. Сын у меня был один. А теперь, я вижу, его нет. У меня сын умер. Помер, когда жене больше поверил, чем родной матери. Уходи.
Она повернулась к нему спиной, подошла к окну, скрестив руки на груди. Ее плечи слегка вздрагивали — прекрасно рассчитанный жест страдающего достоинства.
Андрей медленно поднялся с колен. Внутри у него все рухнуло. Он пришел за помощью, за советом, за спасением. А ему объявили, что он — труп. Что он предал единственного по-настоящему любящего человека. Чувство вины, огромное, всесокрушающее, накрыло его с головой. Вины перед матерью. Он причинил ей такую боль. Он, ее золотой сын.
— Мама… прости… — прохрипел он.
— Нечего прощать. Ты сделал свой выбор. Уходи к своей семье. К своим деньгам. Оставь меня одну. Как я и жила. Только теперь у меня есть шуба. Она меня согреет. Вместо сына.
Он постоял еще мгновение, но она не оборачивалась. Он был изгнан. Повержен. Он взял свою куртку в прихожей и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал в его ушах как приговор.
Он спустился по лестнице, сел в машину. Не заводил мотор. Сидел, уставившись в темное стекло, за которым проступало его собственное бледное, потерянное отражение. Мать не просто отказалась. Она перевернула все с ног на голову. Она оказалась жертвой, а он — подлым предателем. Катя — интриганкой, которая его натравила. В этой картине мира не было его ошибки, его безответственности. Было только черное и белое. И он был на черной стороне.
Он достал телефон. Набрал номер Кати. Трубку взяли почти сразу.
— Ну? — ее голос был сухим, без эмоций.
— Она… она отказалась, — прохрипел он. Собственный голос звучал чужим. — Устроила истерику. Сказала, что я предатель. Что ты меня против нее настроила. Что лучше сожжет шубу, но не отдаст. Катя, она… она сказала, что у нее сын умер.
Он ждал чего угодно: новых упреков, холодного подтверждения ультиматума. Но в трубке повисла тишина.
— И что ты чувствуешь? — спросила Катя наконец. Странный вопрос.
— Я… Я не знаю. Мне плохо. Я все разрушил.
— Не ты, — поправила она. — Ты просто нажал на спусковой крючок. А разрушила она. Своим эгоизмом. Своей манипуляцией. Ты наконец это увидел?
Он молчал. Он видел только боль в глазах матери и слышал ее слова о смерти сына.
— Она не отдаст шубу, Катя. Никогда. Ты же ее не знаешь…
— Знаю, — коротко сказала Катя. — Я как раз ее прекрасно знаю. Значит, выбирай второй пункт. Готовься к разводу и суду. Или… найди в себе силы понять, что твоя мать только что манипуляцией и шантажом окончательно разрушила твою жизнь. И решай, что для тебя важнее: быть «живым сыном» в ее больном театре или отцом и человеком в реальном мире. Две недели, Андрей. Течет время.
Она положила трубку. Он сидел в темноте, прижав лоб к холодному рулю. С одной стороны — образ матери, рыдающей у окна с криком «сын умер». С другой — призрак пустой квартиры, чужих взглядов детей и ледяного голоса жены, объявляющей войну. Посередине — он. Разорванный. И совершенно одинокий. Как и предсказывала Катя, мать победила. Но эта победа пахла не триумфом, а пеплом.
Тишина в квартире, где остался один Андрей, была не пустой, а густой, давящей. Она звенела в ушах после криков матери и ледяного спокойствия Кати. Он не включал свет, не включал телевизор. Сидел в темной гостиной, где еще пахло вчерашним пирогом и пивом, и смотрел в одну точку. Его мир, состоявший из двух женщин — опоры и заботы, — рухнул. И обрушился на него, превратив из главы семьи в жалкого просителя, предателя и изгоя одновременно.
Он чувствовал себя как в ловушке. С одной стороны — ультиматум жены, холодный и безжалостный, как скальпель. С другой — проклятие матери, раскаленное и травмирующее, как удар раскаленного железа. Выбрать сторону означало окончательно разрушить другую. А он был не приспособлен к разрушению. Он привык к тихому, удобному существованию, где решения принимаются сами собой, а конфликты гасятся его матерью или уступчивостью Кати.
Телефон, лежавший рядом на диване, взорвался вибрацией. Он вздрогнул, как от удара током. Не Катя. Не мать. Это был семейный чат «Наша родня» — сборник тетушек, дядей и двоюродных братьев с его стороны. Обычно там пересылали анекдоты, поздравления с праздниками и фото с шашлыков. Сейчас чат бушевал. Сообщения сыпались одно за другим.
Он разблокировал экран. Первое, что он увидел, — длинное голосовое сообщение от Нины Ивановны. Пометка «00:43». Она записала его сразу после его ухода. Рядом — десяток возмущенных текстовых реакций.
Рука его дрогнула. Он не хотел это слушать. Но палец сам потянулся к значку.
Из динамика полился сдавленный, полный рыданий, надтреснутый голос его матери. Это была не та истеричная кричащая женщина, что была час назад. Это была беспомощная, сломленная, глубоко оскорбленная старушка.
«Родные мои… Простите, что беспокою так поздно… Сердце разрывается, не могу молчать… Только что был у меня Андрюша. Мой сыночек… Единственный… Пришел не просто так. Пришел… отбирать подарок. Ту самую шубу, которую он мне на Новый год подарил… от чистого сердца, как я думала… Оказывается, это его жена, Катя, приказала. Она его, моего мальчика, на меня настроила… Говорит, деньги, мол, общие были… На детские, на квартиру… И вот теперь требует, чтобы я, старуха, последнюю радость отдала… А он… он слушается ее… Матери в глаза смотрит и требует вернуть… Я не знаю, что делать… Как жить дальше… Сынок мой родной на стороне чужой женщины против меня пошел… За что?.. Я же его жизнь отдала…»
Голос оборвался на самой высокой, пронзительной ноте страдания. Запись закончилась.
Андрей сидел, окаменев. Он слушал не содержание, а тон. Этот мастерски исполненный спектакль обиды и беспомощности. Она опустила все факты: про общие деньги, про размер суммы, про их предназначение. Оставила только эмоциональную сердцевину: невестка-злодейка, забравшая сына, и несчастная мать-жертва.
И родня, конечно же, отреагировала именно так, как и рассчитывала Нина Ивановна.
Тетя Люда (сестра матери): «Нина!!! Я в шоке!!! Какая неблагодарность!!! Мы все Андрея как родного растили, а он… Под каблуком у жены!!! Сейчас позвоню ему, устрою!!!»
Дядя Витя (брат отца, давно умершего): «Андрей, что за безобразие?! Жена командует, а ты матери последнее отбираешь? Мужиком быть разучился? Мы с твоим отцом не такого тебя растили! Стыд и позор!»
Двоюродная сестра Ира: «Андрюш, это правда? Катя всегда казалась нормальной… Но требовать подарок назад — это уже за гранью. У моей подруги тоже свекровь сводничала, но так… чтоб вот так… Это же психушка!»
Сообщения сыпались градом. Осуждали Катю. Осуждали его. Предлагали «взять в ежовые рукавицы», «поставить на место», «показать, кто в доме хозяин». Ни одного вопроса по существу. Ни одного «А какие деньги?», «А почему так вышло?». Только стадное, яростное осуждение, подпитанное идеально поданной жертвенностью его матери.
Телефон зазвонил. Тетя Люда. Андрей отклонил вызов. Звонок тут же повторился. Он поставил телефон на беззвучный режим и швырнул его в дальний угол дивана. Ему стало физически плохо. Давление в висках, тошнота. Он был не просто предателем в глазах матери. Он стал семейным изгоем, позором всего рода. И все это — по воле Кати. Именно так это сейчас видел он. Если бы она не начала этот скандал, если бы смирилась, все было бы тихо и хорошо. Мать счастлива, он — молодец, семья… А что семья? Ну подумаешь, отложили бы еще на пару лет. Катя всегда была терпеливой.
Он начал злиться. Сначала на Катю — за ее жесткость, за ее ультиматум, за то, что она вынудила его пойти к матери и устроить этот кошмар. Потом — на мать, но эта злость тут же гасилась всепоглощающим чувством вины. Нет, мать — жертва. Она просто защищается от нападок этой… расчетливой стервы. И в конце концов, ярость, не находящая выхода, обратилась внутрь, на самого себя. На свою слабость, нерешительность, на этот ужасный вакуум в душе, где должно было быть решение.
Он не знал, что ему делать. Ни одного варианта, кроме двух тупиковых, ему не предлагали. Сдаться Кате — значит подтвердить, что он «под каблуком», потерять лицо перед всей семьей, окончательно разорвать с матерью (и она этого, кажется, и добивалась — чтобы он был только ее). Сдаться матери — значит потерять Катю и, что страшнее, детей. Он представлял себе лицо Сережи, полное презрения. «Значит, шуба все-таки важнее».
Телефон, даже на беззвучном, продолжал мигать в углу дивана, освещая темноту синими всполохами уведомлений. Чат бушевал. Теперь там обсуждали, как «образумить» Катю. Тетя Люда предлагала «созвониться всем и дружно ей позвонить, чтобы знала, с кем связывается». Дядя Витя писал, что «надо мужику поговорить с ней, на понятном языке».
Андрей закрыл глаза. Пусть. Пусть звонят. Пусть кричат. Может, они ее прожмут. Может, она испугается этого хора недовольных родственников и отступит. Вдруг это и есть выход? Дать родне «образумить» строптивую жену. В глубине души он понимал подлость этой мысли, но усталость и отчаяние были сильнее.
Он не написал Кате, чтобы предупредить. Не встал на ее защиту. Он просто сидел в темноте, позволяя волне ненависти, поднятой его матерью, катиться в сторону женщины, которую он когда-то любил. Это было проще. Это снимало с него ответственность. Теперь это была не его война. Это была война его рода против взбунтовавшейся невестки. А он… он был просто несчастным сыном и мужем, застрявшим между двух огней. Такая позиция казалась ему сейчас единственно возможной и даже благородной в своем страдании.
Он не знал, что в это самое время телефон Кати, оставленный на кухне у Оли, уже начал принимать первые звонки. И что ее реакция будет совсем не той, на которую рассчитывала Нина Ивановна.
Кате не давали покоя. Ее телефон, лежавший на кухонном столе у Оли, ожил, будто потревоженный улей. Первым пришел звонок от незнакомого номера. Она машинально взяла трубку.
— Алло?
— Катерина, это тетя Люда, Андреева тетя, — раздался густой, властный голос, не терпящий возражений. — Я к тебе по душам хочу. Что же это ты, милая, устроила-то? Муж матери подарок сделал, а ты скандал на весь мир! Да еще и отбирать вздумала! Не по-христиански это. Не по-семейному.
Катя остолбенела. Она слышала о тете Люде — старшей сестре Нины Ивановны, главной хранительнице «семейных устоев» и любительнице лезть в чужие дела.
— Тетя Люда, вы вряд ли владеете всей информацией, — начала Катя, пытаясь сохранить спокойствие.
— Владею, владею! Все мне Нина рассказала! — перебила ее тетя. — Бедная, рыдает, у нее сердце прихватывает из-за этой истории! Мужчины они, конечно, подкаблучники, Андрейша не исключение. Но ты-то, умная женщина, могла бы и промолчать, для семейного мира. Шуба — она и есть шуба. А семья — святое. Ты детей-то подумай! Они теперь без отца останутся?
Катя почувствовала, как в груди закипает знакомая ярость. Эти люди не знали ровным счетом ничего, но уже выносили приговор.
— Дети как раз и являются причиной, почему я не могу промолчать, — холодно ответила она. — Их будущее было украдено и надето на плечи Нины Ивановны. Андрей сделал свой выбор. А мой выбор — защищать интересы своих детей. Если вам не нравится, это ваши проблемы. Больше я не намерена это обсуждать.
Она положила трубку. Руки дрожали. Но звонки не прекращались. Следующий был от дяди Вити. Его речь была грубее, с матерными эвфемизмами и обвинениями в «стервозности». Катя, не дослушав, сбросила.
Потом позвонила двоюродная сестра Ира, пытавшаяся говорить «по-девичьи», с придыханием: «Кать, ну ты же не жадная, чего бухтишь? Пусть старушка порадуется. Ты на ее место встань…». Катя просто молчала в трубку, пока та не замолчала сама.
Оля, наблюдавшая за этим спектаклем, сидела как на иголках.
— Да отключи ты этот телефон! — не выдержала она. — Чего ты их слушаешь? Они же все зомбированные!
— Нет, — тихо, но твердо сказала Катя. Она смотрела на экран, на котором всплывал очередной новый номер. — Я должна понять масштаб. Я должна увидеть, с чем именно я имею дело.
Она больше не брала трубку. Звонки умолкали, и тогда начинал вибрировать телефон Оли. Они звонили и туда. Оля, бледная от злости, кричала в трубку: «Вы все с ума посходили! Не вам решать!» — и бросала телефон на диван.
А потом пришло приглашение в тот самый чат «Наша родня». Кто-то из «доброжелателей», видимо, решил, что Катя должна увидеть «единодушное мнение семьи». Дрожащими пальцами Катя приняла приглашение.
Она не стала читать всю ленту с самого начала. Она просто пролистала вверх и нашла то самое голосовое сообщение от Нины Ивановны. Она нажала на него. В тишине кухни, где сейчас прятались ее дети, попивая чай в комнате у племянника, полился тот самый надтреснутый, полный трагизма голос.
Катя слушала его, не двигаясь. Она не плакала. Она даже не злилась. Она изучала. Как натуралист изучает ядовитое, прекрасное насекомое. Она слышала каждую паузу, каждую искусственную слезу, каждое умелое смещение акцентов. Это был шедевр манипуляции. Чистой воды.
Когда запись закончилась, она медленно опустила телефон. Оля смотрела на нее с ужасом.
— Кать? Ты как?
— Я прекрасно, — сказала Катя. И это была правда. В ней что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Вся боль, вся растерянность, вся надежда на какое-то разумное разрешение — испарились. Осталась только ледяная, кристальная ясность.
Она пролистала чат. Сообщения родни. Гневные, осуждающие, лицемерно-сочувствующие. Ни одного вопроса по существу. Ни одного слова в ее защиту. Полное, стопроцентное погружение в нарратив Нины Ивановны.
Она подняла глаза на сестру.
— Ты права, Оль. Это война. А на войне нужны холодная голова и решимость. У меня они наконец-то появились.
Она взяла свой телефон и открыла чат «Наша родня». Ее пальцы над клавиатурой были не дрожали. Она писала медленно, тщательно подбирая слова. Это не должен быть крик. Это должен быть приговор, высеченный на камне.
«Всем добрый вечер. Поскольку меня так любезно добавили в этот чат и предоставили трибуну, воспользуюсь случаем, чтобы расставить все точки над i. Я прослушала голосовое сообщение Нины Ивановны и прочитала ваши комментарии. Поскольку факты в ее сообщении отсутствуют, восполню пробелы.
1. Сумма подарка — 350 000 (триста пятьдесят тысяч) рублей.
2. Эти деньги были на общем семейном счете, куда я вносила ровно половину из своей зарплаты учителя. Это были не личные деньги Андрея.
3. Эти деньги были целевыми. Мы с Андреем два с половиной года целенаправленно копили их на первоначальный взнос за большую квартиру, чтобы у наших детей, Сережи и Лизы, наконец-то появились свои комнаты. У нас есть переписка, сохраненные ссылки на объекты, выписка из банка.
4. Андрей снял эти деньги 30 декабря без моего ведома, согласия и обсуждения. Я узнала об этом случайно.
5. На момент списания на счету оставалось чуть больше двенадцати тысяч рублей. До зарплаты — две недели. Платить за учебу детей, кружки, ипотеку и коммуналку нечем.
6. Когда я попыталась обсудить с Андреем эту ситуацию, он обвинил меня в жадности и зависти. Нина Ивановна, придя в норковой шубе в наш дом, заявила, что я «завидую» и что «деньги приходят и уходят».
7. Андрей попытался поговорить с матерью о возврате средств (не шубы, а именно денег). В ответ он получил истерику, обвинения в предательстве и сообщение о том, что его, как сына, для нее «больше нет».
8. После этого в чате появилось голосовое сообщение, где опущены все финансовые и фактические детали, а я представлена злодейкой, отбирающей «последнюю радость». Это манипуляция чистой воды.
Итак, суть: мои дети лишены своей комнаты и части своего будущего, потому что мой муж подарил эти деньги своей матери на предмет роскоши. Когда я потребовала восстановить справедливость, на меня ополчилась вся его семья, не потрудившись разобраться.
Вы можете продолжать осуждать меня, это ваше право. Вы можете верить в историю про «несчастную мать и стервозную невестку». Но прежде чем писать очередное гневное сообщение, задайте себе один вопрос: вы бы позволили своему супругу или супруге забрать все общие сбережения, накопленные на будущее ваших детей, и подарить их кому-либо без вашего согласия? И если да, то мои поздравления. Вы — образец жертвенности. Я — нет.
Моя цель — вернуть средства, украденные у моей семьи. Законными способами. Суд, если понадобится. Все остальное — шум и провокации.
На этом считаю свое присутствие в чате излишним. Всем всего хорошего».
Она перечитала. Внесла пару правок. И нажала «Отправить».
Сообщение улетело в чат и повисло там, как кинжал, брошенный на стол во время пира. Сразу же под ним появились три точки, означающие, что кто-то печатает ответ. Потом они пропали. Потом появились снова. В чате воцарилась гробовая тишина. Никаких новых сообщений. Голосовые сообщения прекратились. Звонки на телефоны — тоже.
Оля, читавшая сообщение через плечо, выдохнула.
— Боже, Кать… Это… Это сильно. Ты их просто… обезголосила.
Катя вышла из чата. Потом отключила телефон. Мир наконец-то стал тихим.
— Они не обезголошены, — сказала она, глядя в темное окно, за которым падал снег. — Они просто в шоке, что кто-то решил им ответить не слезами и оправданиями, а фактами. Им это непривычно. Им проще, когда жертва ведет себя как жертва — тихо и покорно.
— Что будешь делать сейчас?
— Ждать, — ответила Катя. — Я сделала свой ход. Озвучила позицию. Теперь жду реакции Андрея. Или его отсутствия реакции. По нему будет понятно все.
Она не знала, что в этот момент в чате царил ступор. Тетя Люда, читавшая сообщение, остолбенела с телефоном в руках. Дядя Витя перечитывал цифры «350 000» и молча курил на кухне. Двоюродная сестра Ира, всегда любившая драму, впервые задумалась: «А что, если Катя и правда не стерва?..».
А Нина Ивановна, увидев сообщение, побледнела и швырнула телефон на кровать. Ее красивый, выстроенный спектакль рухнул в один момент. Ее выставили не жертвой, а расчетливой манипуляторшей, а главное — вскрыли сумму. Сумму, которая заставляла задуматься даже самых ярых ее защитников. Ее монополия на правду была разрушена. Впервые за много лет она почувствовала не злость, а холодный, сквозящий страх. Страх потерять контроль. И страх перед этой новой, железной Катей, которая больше не боялась ее чата.
Катя же стояла у окна и чувствовала странное, непривычное чувство. Она не была счастлива. Она была… свободна. Свободна от необходимости оправдываться, от надежды на понимание, от страха перед осуждением этой чужой, враждебной толпы родственников. Она сказала свою правду. И теперь путь назад был окончательно отрезан. Оставалось только идти вперед.
Прошло две недели. Календарь показывал середину января — самое глухое, темное и безнадежное время года. Катя с детьми все еще жила у Оли. Дни тянулись в странном, подвешенном состоянии. Она подала заявление на развод. Молча, через портал госуслуг. Без сцен, без новых разговоров. Это было механическим, логичным действием, как удаление больного зуба. Больно, но необходимо.
Андрей не звонил. После ее сообщения в чате наступила тишина и с его стороны. Она иногда проверяла общий счет. Там по-прежнему лежали жалкие двенадцать тысяч. Он не пытался вернуть деньги, не предлагал вариантов. Его молчание было красноречивее любых слов. Он сделал свой выбор — застыть в бездействии, надеясь, что буря уляжется сама собой.
Сережа и Лиза адаптировались к жизни в гостях. Но в их глазах поселилась тень. Они стали тише, взрослее. Катя ловила на себе вопросительные взгляды Сережи: «Что дальше, мам?». Она не знала, что ответить.
Однажды вечером, когда Катя мыла посуду, а Оля помогала Лисе с уроками, в дверь позвонили. Не звонок телефона, а самый обычный, физический звонок в дверь квартиры Оли.
— Кого это черт носит? — пробормотала Оля, направляясь в прихожую.
Катя вытерла руки и выглянула из кухни. Она услышала приглушенные голоса, потом шаги. В гостиную вошла Оля, а за ней — пожилая, полная женщина в добротном, но неброском пальто и платке. Это была тетя Валя. Младшая сестра покойного отца Андрея, тихая, редко появлявшаяся на общих сборищах женщина, с которой у Кати за все годы сложились нейтрально-уважительные отношения. Она принесла с собой запах зимней улицы и легкого волнения.
— Катюша, прости, что без предупреждения, — сказала тетя Валя, смущенно переминаясь с ноги на ногу. — Можно на минуточку?
— Конечно, тетя Валя, проходите, — Катя показала на стул. Внутри у нее все сжалось. Еще одна родственница, готовая читать нотации?
Оля налила гостю чаю и сделала знак Кате, что они с Лизой выйдут. В комнате остались они вдвоем.
Тетя Валя сняла платок, аккуратно сложила его на коленях. Ее лицо, обычное, простое, было серьезным, но без осуждения.
— Я не буду долго, не беспокойся. Я… я не от Нины. Я сама по себе.
Катя молча кивнула, давая ей говорить.
— Эту всю историю… я наблюдала со стороны. И чат этот читала. И твое сообщение читала, — тетя Валя потянулась к чашке, но пить не стала. — Сначала, конечно, все поверили Нине. Она у нас такая… артистка. Всегда умела подать себя жертвой. Но потом… твои цифры. И то, как ты написала. Без истерик. По делу. Это многих заставило задуматься. Не всех, конечно. Люда так и рычит. Но некоторые… мы поговорили между собой.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
— Понимаешь, Катя, у нас в семье всегда была негласная установка: Нина — страдалица, одна сына подняла, поэтому ей все можно. И Андрюша всегда был ее главным достижением и… собственностью, что ли. Мы все это видели, но молчали. Свои семьи, свои проблемы. А когда ты выступила против… это как гром среди ясного неба. Кто-то испугался. А кто-то, как я, наконец-то увидел, во что это вылилось. В кражу у детей.
Катя слушала, не прерывая. В голосе тети Вали не было слащавости или попыток оправдаться. Была усталая, горькая правда.
— Я поговорила с Ниной. С глазу на глаз. Без свидетелей. Сказала ей, что она перегнула палку. Что история про «отобрать последнюю радость» не канает, когда речь о таких деньгах и о детских интересах. Что если дело дойдет до суда, позора будет на всю округу, и уже не отмыться. Что она рискует потерять сына окончательно, потому что даже самый слепой человек когда-нибудь прозревает.
Тетя Валя вздохнула.
— Она, конечно, кричала, что я тоже против нее. Но… в глубине души она трусиха. Она боится огласки, настоящего скандала с бумагами, судом. Боится, что образ несчастной матери треснет. И… она сдалась. Частично.
Тетя Валя достала из сумки большой плотный конверт и положила его на стол между ними.
— Это двести семьдесят тысяч. Не все. Но большая часть.
Катя смотрела на конверт, не веря своим глазам. Она не чувствовала радости. Только странную, ледяную пустоту.
— Как? — единственное, что она смогла выговорить.
— Шубу мы сдали обратно в тот салон. Через знакомого. Со скидкой, конечно, комиссию взяли, за возврат после праздников. Нина сама ни за что бы не пошла, ей лицо потерять. Я все организовала. Остальные восемьдесят она должна. Будет отдавать из пенсии. Понемногу. Я прослежу. Это, конечно, не справедливость, но… это максимум, что можно было выжать из этой ситуации без суда.
Тетя Валя наконец отпила глоток чая. Рука у нее слегка дрожала.
— Я не оправдываю ее. И уж тем более не оправдываю Андрея. Он вел себя как последний… ну, ты сама знаешь. Но он… он сломался, Катя. Совсем. Я его видела. Он как пустой. Мать им манипулировала с пеленок, а когда столкнулся с твоим сопротивлением, просто не нашел в себе сил ни на что. Это, конечно, не извинение. Просто… констатация. Я принесла эти деньги, потому что это правильно. И потому что кто-то в этой семье должен был поступить по-человечески. Хотя бы один человек.
Катя медленно протянула руку, взяла конверт. Он был тяжелым. В нем лежало не просто двести семьдесят тысяч. В нем лежало подтверждение ее правоты, оплаченное такой чудовищной ценой.
— Спасибо, тетя Валя. Не за деньги. За то, что пришли. За то, что увидели правду.
— Не за что, — женщина махнула рукой и поднялась. — Я пойду. Ты крепись. И детей береги. Они главное.
Оля, проводив тетю Валю, вернулась в гостиную и уставилась на конверт.
— Ничего себе… Не ожидала. От нее-то.
— Да, — тихо сказала Катя. — Видимо, в каждом стаде есть хоть одна умная овечка.
Она отнесла конверт в комнату, спрятала в сумку. Дети уже спали. Она сидела на краеху их раскладного дивана и смотрела на их спящие лица. Часть их будущего вернулась. Не все. Но большая часть. Это была не победа. Это было тяжелое, кровоточащее перемирие.
На следующее утро она отнесла конверт в банк, положила на отдельный, открытый только на нее счет. Не на тот, общий. На свой. Потом поехала домой. В их с Андреем квартиру. Ей нужно было забрать остатки своих и детских вещей.
Ключ повернулся в замке. В прихожей было темно и холодно. Пахло пылью, застоявшимся воздухом и одиночеством. Андрей сидел на том же диване в гостиной, в котором она оставила его две недели назад. Он не брился, глаза были запавшими. Рядом на столе стояла кружка с недопитым холодным чаем. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах не было ни злобы, ни упрека. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и пустота.
— Я… я был у тети Вали. Она все рассказала, — тихо сказал он.
Катя молча кивнула.
— Деньги она мне отдала. Двести семьдесят. Остальные восемьдесят твоя мать будет возвращать из пенсии.
Он сжал кулаки, но не для злости. Казалось, он пытался ухватиться за что-то реальное.
— Я… я буду платить эти восемьдесят. С моей зарплаты. Не с общих. С моих личных. Это моя ответственность.
— Хорошо, — сказала Катя. Всего одно слово.
Они стояли в разных концах комнаты, разделенные не просто пространством, а целой пропастью из лжи, манипуляций и предательства.
— Катя, я… — он попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Все, что он мог бы сказать, звучало бы фальшиво и ничтожно. «Прости»? Он не имел на это права. «Я был неправ»? Это было слишком мелко для того урона, что он нанес. Он просто стоял, сгорбившись, жалкий и сломленный.
Катя смотрела на него. На человека, с которым делила жизнь, мечты, рождение детей. Он был чужим. И, возможно, навсегда останется чужим. Но в его предложении платить самому — она впервые за долгое время увидела не мальчика, бегущего к маме, а проблеск взрослого, пытающегося взять на себя хоть какую-то ответственность. Ничтожно маленький, запоздалый, но проблеск.
Она не чувствовала ни любви, ни ненависти. Только огромную, вселенскую усталость и осторожность, как у зверя, вышедшего из долгой схватки.
— Я подала на развод, — сказала она ровно.
Он кивнул, как будто ожидал этого.
— Я не буду препятствовать. И… по поводу раздела… делай как считаешь нужным. Я не буду спорить.
Это была капитуляция. Полная и безоговорочная.
Катя взяла со стула приготовленную сумку с вещами.
— Дети будут жить со мной. Встречи… мы это обсудим потом. Когда все уляжется. И когда я пойму, что ты… что ты можешь быть для них просто отцом. А не посредником для бабушки.
— Да, — прошептал он. — Я понимаю.
Она направилась к выходу. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Спасибо, что не стал спорить насчет раздела. И… насчет этих восьмидесяти. Следи, чтобы твоя мать действительно их возвращала. Через тетю Валю. Сама я с ней больше общаться не буду. Никогда.
— Хорошо.
Он сидел, не двигаясь, когда она вышла и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал не как хлопок, а как точка. Конец одной длинной, мучительной главы.
На улице падал снег. Мягкий, тихий, укутывающий город. Катя села в машину, положила голову на руль. И только тогда, в полной тишине, по ее щекам потекли слезы. Не истеричные, не от отчаяния. Тихие, горькие, очищающие. Слезы по тому, что умерло. По браку. По доверию. По иллюзии семьи, которой, возможно, никогда и не было.
Но когда она вытерла лицо и завела мотор, внутри, под грудью, где раньше была дыра от предательства, теперь ощущалось что-то другое. Не счастье. Не покой. А твердая, холодная уверенность. Уверенность в том, что она поступила правильно. Что она защитила своих детей. Что она выстояла. И что теперь, как бы ни было трудно, она пойдет вперед. Одна, но не сломленная.
Она посмотрела в зеркало заднего вида на подъезд своего бывшего дома. Окно их гостиной было темным. И она тронулась с места, увозя в машине не только вещи, но и тяжелый, дорогой урок, оплаченный тремястами пятьюдесятью тысячами рублей. Урок, который гласил: своя семья — это не кровь, а ответственность. И ее собственная семья — это она, Сережа и Лиза. Все остальное — приходящее.
И это было достаточно. Чтобы начать все сначала.