В кухне пахло щами и свежим хлебом. Анна торопливо протирала стол, украдкой поглядывая на окно. За стеклом, в кромешной тьме раннего январского вечера, кружилась колючая снежная крупа. Мороз, сковавший город второй день, постукивал по рамам невидимыми ледяными пальцами.
Из гостиной доносился ровный гул телевизора. Там, в кресле, восседала Лидия Петровна. Анна глубоко вздохнула, поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, и поставила на стол последнюю тарелку. Все было готово к ужину.
— Лидия Петровна, Игорь, садитесь, пожалуйста, — позвала она тихо, но так, чтобы было слышно.
Муж, высокий и как-то всегда ссутуленный в стенах родного дома, первым вышел из комнаты. Он не посмотрел на жену. Лидия Петровна вошла следом, ее осанка, прямая и жесткая, как армейская стойка, контрастировала с походкой сына. Она молча села во главу стола, ее взгляд скользнул по тарелкам, по хлебу, по ложкам, будто проводя ревизию.
Первые минуты ели молча. Звучал только стук приборов. Потом Лидия Петровна отложила ложку. Звук был тихий, но Анна вздрогнула, будто от хлопка.
— Анна, — голос свекрови был ровным, холодным, как уличный воздух. — Ты заходила сегодня в сберкассу?
Сердце у Анны упало. Она медленно подняла глаза.
— Заходила, Лидия Петровна. Я как раз хотела…
— Молчи. Ты сняла три тысячи рублей. Это я знаю. Скажи лучше на что. На что ты сняла деньги, которые Игорь тяжелым трудом зарабатывает?
Игорь уткнулся в тарелку, интенсивно размешивая ложкой уже остывшие щи. Анна почувствовала, как по спине бегут мурашки.
— На лекарства, — тихо сказала она. — Дашенька кашляет вторую неделю, врач выписала новый сироп, а в аптеке нашем его нет, пришлось в центре покупать, он дороже… И на теплые варежки детям. Старые совсем протерлись.
— На лекарства! — Лидия Петровна фальшиво рассмеялась. — А я так думала, ты своей мамочке алименты тайком пересылаешь. Или себе что нарядно-модное присмотрела. Варежки… Вы только послушайте! Детям варежки! А кто, позвольте спросить, должен был предусмотреть, что зима наступит и варежки порвутся? Не ты ли, мать?
— Я не знала, что они так быстро…
— Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, как деньги считать! Ты не знаешь, как хозяйство вести! Ты не знаешь, как мужа уважать! — Голос свекрови крепчал с каждым словом, наполняя маленькую кухню медной яростью. — Ты живешь здесь, на нашей шее, ешь наш хлеб, плодишь нищету, а еще и воровать вздумала!
— Я не воровала! — вырвалось у Анны, и она сама испугалась этой вспышки. — Это общие деньги! Я мама, я имею право…
— Ты не имеешь никаких прав! — Лидия Петровна встала, ее тень упала на Анну, накрывая ее с головой. — Ты никто в этом доме! Ты приживалка! И я устала смотреть на твое несчастное лицо. Устала содержать тебя и твое нищее потомство.
Игорь, бледный, поднял наконец голову.
— Мам, ну хватит… не надо так…
— Молчать! — рявкнула на него мать, и он снова съежился. — Из-за таких, как она, ты, Игорь, карьеры не сделал! Из-за нее мы в этой хрущевке сидим! Она — яма на нашем пути! И я эту яму ликвидирую.
Она повернулась к Анне, и в ее глазах горел ледяной, беспощадный огонь.
— Собирай свои тряпки. И своих щенков. И убирайся из моего дома. Прямо сейчас.
Воздух вылетел из легких Анны. Мир поплыл.
— Что?.. — только и смогла выдохнуть она.
— Ты слышала. На улице прекрасная погода. Свежий воздух тебе и твоим чадам на пользу пойдет. Освежишь мозги. Уходи.
— Лидия Петровна… сейчас ночь… минус двадцать… дети…
— А ты что думала? Что я буду терпеть воровку под своим кровом? Вон. Пока я вежливо прошу.
Игорь вскочил.
— Мама, это перебор! Куда они ночью пойдут?
— Могут пойти туда, откуда эта тварь пришла! В свою деревенскую лачугу! Могут в подъезде сидеть! Мне все равно. Мой дом — мои правила. Либо она уходит сейчас, либо я вызываю милицию и заявляю о краже. Выбирай, Игорь. Или она, или я.
Игорь посмотрел на мать. Потом на жену. В его глазах бушевала паника, страх, беспомощность. И этот страх перевесил. Он опустил глаза и прошептал:
— Анна… может, ты на время… куда-нибудь…
Эти слова добили ее. Они прозвучали громче любого крика свекрови. В ее глазах потемнело. Она встала. Ноги не слушались, будто ватные.
Молча, не глядя ни на кого, она вышла из кухни. В детской, под одеялом, слабо светился ночник. Пятилетняя Даша обнимала трехлетнего Степушку, который всхлипывал во сне. Анна разбудила их, голосом, который не принадлежал ей самой.
— Вставайте, мои хорошие. Мы идем.
— Куда, мама? — испуганно прошептала Даша, хватая ее за руку.
— В гости, — солгала Анна, натягивая на сына тонкую куртку поверх пижамы. — Быстро одевайтесь.
Они вышли в прихожую. Лидия Петровна стояла у двери в кухню, скрестив руки на груди. Игоря не было видно, он, видимо, остался за столом, спрятавшись за стеной.
Анна надела свое старенькое пальто, натянула детям шапки. Варежки действительно были старые, с дырками на пальцах. Она пыталась застегнуть Степушку, но пальцы дрожали и не слушались.
— Поторопись, — холодно сказала Лидия Петровна. — Сквозняк.
Анна подняла на нее глаза. В последний раз.
— Вы… вы выгоняете своих внуков. На мороз.
— Я выгоняю тебя. Они — с тобой. Это твой выбор.
Больше не было сил. Анна открыла входную дверь. Ледяной ветер рванулся в подъезд, обжег щеки. Степушка заплакал.
Она взяла сына на руки, прижала к груди. Даша вцепилась в полу ее пальто. Они вышли на площадку.
Дверь захлопнулась у них за спиной. Звук тяжелого железного щелчка замка прозвучал как выстрел.
Тишина подъезда оглушила. Потом ее прорвал испуганный шепот Даши:
— Мама, куда мы? Нам холодно.
Анна прижала к себе обоих детей, стараясь согреть их дрожью своего тела. Она смотрела на крашеную зеленую дверь, за которой только что была ее жизнь. Там остались теплые тапочки, недоеденные щи, игрушки в детской. Там остался муж, который не сказал за них ни слова.
За дверью не было слышно ни звука.
Мороз щипал открытые участки кожи. Слезы, выступившие на глазах, мгновенно стали ледяными.
— Пойдем, — сказала она, и голос ее был тих и страшен в этой ледяной тишине. — Пойдем, мои родные.
И они медленно стали спускаться по темной лестнице, навстречу январской ночи.
Морозная пелена ночного города встретила их безмолвной, равнодушной белизной. Фонари отбрасывали на сугробы желтые, неестественно длинные тени. Снег хрустел под тонкими подошвами детских ботиночек с протертыми носками. Анна несла Степушку, завернутого в подол своего старого пальто, а Даша, плача от холода и страха, цеплялась за ее свободную руку.
Первой мыслью было дойти до автобусной остановки и уехать. Но куда? Денег, тех самых трех тысяч, хватило бы на билеты до ее родного села, но последний автобус ушел еще днем. В кармане жалко звенели мелочь — немного на проезд, и все. Телефона с собой не было, он остался заряжаться в спальне, за той самой зеленой дверью.
— Мама, я замерзла, — всхлипывала Даша, спотыкаясь о нерасчищенный тротуар.
— Сейчас, солнышко, сейчас мы куда-нибудь зайдем, погреемся, — говорила Анна, и от этих слов в горле вставал ком. Она оглядывалась по сторонам. Спящие пятиэтажки, темные окна. Чужие дома.
Она вспомнила о Галине, своей бывшей однокурснице, которая жила в соседнем квартале. Они не были близкими подругами, но иногда пересекались в магазине, перекидывались парой слов. Галя всегда казалась доброй.
Найти нужный подъезд в лабиринте одинаковых домов было нелегко. Степа уже не плакал, он тихо поскуливал, уткнувшись лицом в материнскую шею. Его дыхание было горячим и частым. Наконец, Анна с трудом разобрала номер на табличке. Дверь в подъезд, к счастью, не была закрыта на код.
Квартира была на пятом этаже. Анна, обессиленная, поставила Степу на ноги. Он тут же прилип к ней, спрятав лицо. Даша прижалась к стене, съежившись от холода. Анна нажала на кнопку звонка.
Из-за двери послышались шаги, щелчок глазка. Дверь не открывалась.
— Галя, это я, Анна! — прошептала она, боясь разбудить соседей.
Замок щелкнул, дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось испуганное, сонное лицо Галины в бигуди.
— Анна? Господи, что ты? Который час?
— Галя, прости, ради Бога… Нас выгнали. С детьми. Мы замерзнем. Можно… можно хотя бы до утра? Я на пол сяду, только детей погреть…
Галя выглянула в темный подъезд, увидела двух дрожащих детей. На ее лице мелькнула жалость, но тут же сменилась беспокойством и даже страхом.
— Выгнали? Кто? Лидия Петровна?
Анна лишь кивнула, сжимая плечи от стыда и холода.
— Ох, Ань… — Галя понизила голос почти до шепота. — Ты же знаешь ее характер. Она тут всем в райкоме родственница, всех судей знает… Если я тебя впущу, а она узнает… У меня же муж на хорошей работе, она ему навредить может. Я не могу. Прости, родная, я очень хочу помочь, но не могу ссориться с твоей свекровью. Это же война.
— Они замерзнут, — тупо произнесла Анна, уже почти не веря в то, что говорит.
— Сходи в отделение милиции, они обязаны помочь! Или… или в подъезде посидите, там хоть ветра нет. Прости!
Дверь тихо закрылась. Щелчок замка прозвучал вторично за этот вечер, но на этот раз — тише и бесповоротнее.
Анна долго стояла, глядя на темную деревянную панель. Потом медленно развернулась. Даша смотрела на нее большими, полными недетского понимания глазами. Она все слышала.
— Она не пустила нас, потому что боится бабушку? — тихо спросила девочка.
— Да, — честно ответила Анна. Больше сил на ложь не было.
Они спустились обратно. В подъезде было ненамного теплее, чем на улице. Сквозь разбитое окно на лестничной площадке тянуло ледяной сквозняк. Они присели на холодную бетонную ступеньку в самом углу, где не было окна. Анна посадила детей к себе на колени, пытаясь обнять их, заключить в кольцо своих рук, согреть дыханием. Степушка снова заплакал — тихо, безнадежно.
Мысли метались, как пойманные птицы. Милиция? Но что она скажет? «Меня выгнала свекровь»? Ей не поверят, отправят обратно «разбираться в семейном конфликте». Или отправят в социальный приют, откуда детей могут забрать в детский дом, если сочтут мать «не обеспечивающей условия». Этот страх, темный и инстинктивный, был сильнее страха замерзнуть.
Нужно было движение. Сидеть — означало застыть насмерть. Она подняла детей, и они снова вышли в ночь. Ноги сами понесли ее к рынку, где она иногда покупала овощи. Там, в дальнем конце, были хозяйственные павильоны с железными ставнями. Между одним из павильонов и кирпичным забором был узкий проход, который торговцы использовали как склад для пустых ящиков. Туда почти не задувал ветер.
Они пробрались туда. Анна нащупала в темноте несколько деревянных ящиков из-под фруктов, с трудом сломала один, чтобы не было гвоздей. Получилось подобие небольшого убежища. Она усадила детей на другие ящики, прижавшихся друг к другу, а самую большую и целую коробку поставила перед ними, как ширму от сквозняка. Это был второй угол.
Она сняла с себя шерстяной платок, завернула в него окоченевшие ножки Степы. Пальто расстегнула и укутала им обоих детей, сама осталась в одной кофте. Дрожь била ее непрерывно, зубы выбивали дробь.
— Спите, мои хорошие, — шептала она, гладя Дашины волосы. — Утром станет теплее. Утром все будет по-другому.
— Мама, мы умрем? — спросила Даша, не открывая глаз. Ее голос был без страха, просто констатация.
Этот вопрос, заданный детским шепотом, пронзил Анну острее любого ножа. В ней что-то надломилось, сжалось, а потом — распрямилось. Из глубины души, из-под грудой унижений и страха, поднялось новое, незнакомое ей чувство. Оно было твердым, как камень, и горячим, как расплавленное железо. Это была ярость. Не истеричная, не кричащая, а тихая, всепоглощающая и бескомпромиссная.
— Нет, — сказала она так отчетливо, что Даша открыла глаза. — Нет. Мы не умрем. Мы будем жить. Мы выживем. И у нас будет свой дом. Теплый. И полная чашка еды. И новые варежки. Я обещаю тебе.
Она говорила это не только дочери. Она давала клятву себе, этой январской ночи, той зеленой двери и всем, кто за ней остался.
Сидеть было нельзя. Дети могли уснуть и не проснуться. Анна встала.
— Даша, ты большая. Посиди тут с братиком, никуда не выходи. Я вернусь через пятнадцать минут. Я найду нам тепло.
Она почти побежала вдоль спящих рядов рынка. Ее взгляд выхватывал вывески, объявления. И тогда она увидела слабый свет в окне одноэтажной административной пристройки. И женщину, выходящую оттуда с ведром и шваброй. Уборщица.
Анна подошла, ее шаги поскрипывали на снегу. Женщина, лет пятидесяти, в старом ватнике и платке, вздрогнула, увидев перед собой бледное, почти синее от холода лицо.
— Девушка, ты чего? Больная?
— Помогите, — выдохнула Анна, и слова понеслись сами, путаные, отчаянные. — Меня с детьми выгнали… ночь… маленькие… мы в ящиках сидим, замерзнем…
Женщина, которую звали Валентиной, слушала, широко раскрыв глаза. Она посмотрела на Анну, на ее тонкое пальто, на дрожащие руки без варежек.
— Господи Иисусе… Где дети-то?
Анна привела ее в проход между павильонами. Валентина, увидев прижавшихся друг к другу малышей, ахнула, перекрестилась.
— Да вы с ума сошли! Сейчас же pneumonia случится! Вставайте, идите за мной. Тихо.
Она повела их обратно к административному зданию. Внутри пахло хлоркой и сыростью. Валентина провела их в маленькую комнатку для персонала, где стояли старый диван, стол и кипятильник. Там было прохладно, но не смертельно холодно.
— Сидите тут. Я уборку доделаю, печку в коридоре растоплю, хоть немного тепла пойдет. А утром… — она тяжело вздохнула, глядя на Анну. — Утром видно будет. У меня в общежитии комната свободная, соседка недавно съехала. Клоповник, конечно, и на троих — одна койка, но крыша над головой есть. Платить надо мало, я за хозяйку могу договориться.
Анна смотрела на нее, не веря своим ушам. Слезы, горячие и неконтролируемые, наконец хлынули из ее глаз. Она не могла говорить, только кивала, сжимая в объятиях детей, которые уже начали согреваться и дремать у нее на коленях.
Третий угол оказался не ящиком и не ступенькой. Он был маленьким, грязноватым, пахнущим дезинфекцией. Но в нем была добрая, усталая женщина с ведром и шваброй. И в нем появилась первая, слабая, но точка опоры.
Валентина принесла им кружку сладкого чая из своего термоса. Анна отпаивала детей по глотку, сама едва прикасаясь к горячему металлу. Она смотрела, как на пар от чая ложится слабый свет лампочки без абажура. И внутри нее, рядом с ледяной яростью, теплилась новая мысль.
«Выжить. Во что бы то ни стало. А потом…»
Она не договорила даже мысленно. Но ее руки, обнимающие детей, сжались крепче. Обещание, данное дочери в темноте, перестало быть просто словами. Оно стало планом. Единственным планом на жизнь.
Десять лет — это три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Для Анны каждый из этих дней был похож на тяжелый, вымощенный булыжником подъем в гору. Комната в общежитии, которую удалось получить благодаря заступничеству Валентины, и вправду оказалась клоповником — тесной, с облупившейся краской, с одной узкой койкой на троих. Но это была их крепость. Их третий угол обрёл стены.
Первое время было адом. Анна почти не спала. Она устроилась на три работы одновременно. В шесть утра она уже мыла полы в небольшом офисе. После — восьмичасовая смена фасовщицей на кондитерском складе, где в липкой от сахарной пудры и жары воздухе кружилась голова. А вечером, забрав детей из соседского подобия садика (деньги за него отрабатывала уборкой у заведующей), она шла торговать носками и варежками на промерзлом переходе у метро. Варежками — хорошими, шерстяными, без дыр.
Она почти не ела, отдавая свою порцию детям. Спала урывками, сидя на стуле, пока Даша и Стёпа лежали на кровати. Её тело стало тонким и жилистым, в глазах поселилась постоянная, затаённая усталость, но также — несгибаемая стальная воля. Ярость той январской ночи не ушла. Она кристаллизовалась, превратилась в холодное топливо, на котором Анна жила и двигалась вперёд.
Через два года упорного труда и бесконечной экономии на всём она скопила крошечную сумму. Вместе с Валентиной, которая поверила в её «бзик» и тоже вложила свои скромные сбережения, они арендовали полуподвальное помещение и установили в нём одну печь. Так появилась «Булочная от Валентины». Анна пекла. Ночью, после всех работ, она училась по книжкам, выменивала рецепты у старых пекарей, ставила тесто. Её руки, некогда дрожавшие от холода, научились чувствовать упругость, её нос — точно определять момент готовности.
Булочки и пирожки получались на редкость вкусными, душистыми. Их покупали. Через три года появился первый нормальный магазинчик, потом — второй. Анна выкупила долю Валентины, сделав её управляющей, и предложила хорошую зарплату. Валентина, крестясь, говорила, что ангел ей тогда в образе уборщицы явился.
Десять лет спустя Анна была совладелицей небольшой, но успешной сети городских пекарен «Домовой». У неё была светлая двухкомнатная квартира в новом районе, купленная без ипотеки, на свои. Даша, теперь пятнадцатилетняя, серьёзная и не по годам мудрая девочка, училась в языковой гимназии. Стёпа, двенадцатилетний сорванец с добрыми глазами, грезил футболом. У них было тепло, уют и полный холодильник еды. И новые варежки — целая корзина, на все случаи жизни.
Но шрамы от прошлого никуда не делись. Они были не видны глазу, но Анна чувствовала их каждым нервом. Она не выносила сквозняков и всегда проверяла, плотно ли закрыта входная дверь. Её сны иногда возвращали её в тот ледяной подъезд. Она не доверяла людям с первого слова, всегда проверяя делами. И она никогда, ни разу за эти десять лет, не пыталась узнать что-либо о тех, кто остался за зелёной дверью. Эта страница была вырвана и сожжена. Пепел развеян.
Однажды в конце ноября, забежав в гипермаркет за продуктами для воскресного ужина, она встала в очередь на кассу. Перед ней, переминаясь с ноги на ногу, стоял мужчина в потрёпанной куртке не по сезону, с полупустой корзинкой, где лежала пачка дешёвых макарон и две банки тушёнки. Он что-то бормотал себе под нос.
Кассирша пробила его товар. Он начал шаровать по карманам, всё бормоча. Стало ясно — ему не хватает денег.
— Сорок три рубля ещё, — сухо сказала кассир.
— Да я… кажется, потерял… — мужчина засуетился, и в этот момент он повернул голову.
Анна замерла. Время сплющилось, отступило. Перед ней был Игорь. Но это была жалкая, изношенная копия того человека. Поседевшие, нестриженые волосы. Жёлто-серая, нездоровая кожа лица, покрытая сеточкой лопнувших капилляров. Глаза мутные, бегающие. От него пахло перегаром и немытой одеждой.
Их взгляды встретились. Сначала в его глазах отразилось просто раздражение от задержки. Потом — медленное, тяжёлое узнавание. Он отшатнулся, будто ударившись о невидимое стекло. Его губы беззвучно шевельнулись.
— Анна… — наконец выдохнул он.
Она не сказала ничего. Она просто смотрела на него. Не было в ней ни жалости, ни злорадства. Был лишь холодный, аналитический интерес, словно она изучала экспонат в музее под названием «Разрушенная жизнь».
— Анна, — он сделал шаг к ней, и его дыхание, кислое и тяжёлое, достигло её. — Господи… ты… как ты?
— Живу, — коротко ответила она, и её голос прозвучал ровно и чужо.
— Я вижу, я вижу… — его взгляд скользнул по её качественному пальто, кожаной сумке, полной корзине. В его глазах вспыхнула жадная, неприкрытая надежда. — Это… это хорошо. Я рад. Ты, дети… как дети?
— Хорошо. Учатся.
Он кивал, ловя каждое слово, словно крошки.
— Прекрасно… Значит, всё сложилось… А я, видишь… — он развёл руками, демонстрируя свою бедность. — Не сложилось. После того как ты… после того как ты ушла, всё покатилось. Бизнес прогорел. Мама… мама болеть стала. Всё на мне одном.
Он сделал паузу, ожидая вопроса, участия. Анна молчала.
— Может… может, поможешь немного? — наконец выдавил он, опустив глаза. — В долг. Хоть на эту тушёнку. Я потом… я как-нибудь…
Анна медленно, не сводя с него холодного взгляда, достала из кошелька пятьдесят рублей. Положила на ленту перед кассиром.
— Сдачи не надо, — сказала она кассиру, глядя на Игоря. — Рассчитайте, пожалуйста, этого человека.
Потом она подняла свою тяжёлую корзину, поставила её на ленту, отгородившись этим движением от него, как стеной.
— Анна, подожди… — залепетал он. — Может, номер телефона оставишь? Дети… внуков хоть увидать…
Она обернулась к нему в последний раз. В её глазах он прочёл всё. Ту январскую ночь. Слёзы Степы на лестничной площадке. Его собственное трусливое молчание. Звук захлопывающейся двери.
— Нет, — произнесла она ясно и негромко. — Мои дети не знают вас. И не узнают. Живите, Игорь, как жили.
Она оплатила свои покупки картой и вышла из магазина, не оглядываясь. Руки её не дрожали. Сердце билось ровно. Она села в свою не новую, но аккуратную иномарку, завела мотор, включила печку. Тёплый воздух обнял её.
Только когда она выехала на оживлённую улицу, к горлу подкатил ком. Не горячий, а ледяной. Это была не жалость, а омерзение. И странное, почти мистическое предчувствие. Эта встреча не была случайностью. Это был первый звоночек. Трещина в хрупкой стене, которую она выстроила между своим новым миром и старым кошмаром.
В тот же вечер, пока дети делали уроки на кухне, она заперлась в ванной, включила воду и долго смотрела на своё отражение в зеркале. В женщине с уверенным взглядом и усталыми морщинками у глаз ещё жила та девушка в тонком пальто. Но та девушка была мёртва. Её выгнали и убили. А эта — выжила. И была готова защищать то, что построила, любой ценой.
Где-то в другом конце города, в обветшавшей квартире в старой «хрущёвке», Лидия Петровна, похудевшая и ссохшаяся, как осенний лист, сидела одна в темноте. По телевизору шёл бодрый сериал, но она его не слышала. Левая рука от локтя до кончиков пальцев была странно одеревеневшей, неловкой — последствие микроинсульта, случившегося месяц назад. Она боялась. Боялась нового приступа, который может настигнуть её здесь, в одиночестве. Боялась беспомощности. Боялась тишины, которую уже не могла заполнить своей властностью. Её сын, Игорь, почти не появлялся дома, а когда появлялся — вонял перегаром и что-то бормотал о встрече в магазине. О встрече с Анной.
Лидия Петровна сжала здоровой рукой подлокотник кресла. Имя «Анна» отозвалось в ней не раскаянием, а жгучей, бессильной злобой и… внезапной, унизительной искоркой надежды. Если та, выгнанная, теперь при деньгах… Если она, такая сентиментальная, помнит детей… Мысль, гадкая и цепкая, начала потихоньку шевелиться в её голове.
Прошло две недели после случайной встречи в гипермаркете. Анна старалась вычеркнуть тот эпизод из памяти, как вытирают пыль со стола. Она погрузилась в работу: согласование поставок муки нового сорта, интервью с кандидатом на должность управляющего для третьей точки, родительское собрание у Степы. Жизнь была плотной, насыщенной делами, не оставлявшими щелей для старых кошмаров.
Но кошмары, почувствовав слабину, начали подбираться с другой стороны. Сначала на мобильный Анны пришло СМС с незнакомого номера: «Анна, здравствуйте. Вам звонит Маргарита Семёновна, мы однажды пересекались у Галины. Очень нужно с вами связаться по важному вопросу. Не о деньгах». Анна удалила сообщение, даже не ответив. Потом раздался звонок на стационарный телефон булочной на улице Горького. Незнакомый женский голос, представившись соседкой Лидии Петровны, робко спросила, не могла бы Анна перезвонить «старушке», ей «очень плохо». Анна вежливо, но твёрдо ответила: «Вы ошиблись номером», — и положила трубку.
Она понимала, что это — щупальца. Кто-то (и она не сомневалась, что это сама Лидия Петровна) запустила механизм поиска. Механизм работал плохо, на ощупь, но работал. И тогда Анна приняла решение. Бегство и игнор делали её слабой в её же глазах. Нужно было встретиться лицом к лицу с призраком и окончательно распутать этот клубок. Не для примирения. Для того чтобы поставить точку. Чтобы они наконец отстали.
Она отправила СМС на тот самый первый незнакомый номер: «Это Анна. Говорите, где и когда». Ответ пришёл мгновенно, будто ждали: «Завтра, 14:00, кафе «Старый город» на Кирова. Спасибо».
Кафе «Старый город» было недорогим, с потертыми бархатными диванчиками и запахом застарелого масла. Анна пришла за пять минут, выбрала столик у стены, спинкой к стене, чтобы видеть весь зал. Она была одета в простой, но дорогой тёмно-синий костюм, волосы собраны в строгую гладкую шишку. Она не пила кофе, лишь смотрела на входную дверь, сохраняя полную неподвижность. Руки лежали на коленях, не выдавая внутреннего напряжения.
Лидия Петровна вошла ровно в два. Анна, увидев её, едва удержала в себе непроизвольный вздох. Та женщина, что когда-то казалась монолитом, рассыпалась. Она сильно похудела, пальто висело на ней как на вешалке. Лицо, когда-то полное и властное, покрыла сеть глубоких морщин, кожа отливала нездоровой желтизной. Но самое главное — её движения. Они были осторожными, неуверенными. Особенно левая рука. Она почти не участвовала в движении, вися плетью, когда Правая с трудом стаскивала с плеч старое драповое пальто.
Их взгляды встретились через зал. В глазах Лидии Петровны мелькнуло что-то — может, растерянность, может, стыд, — но тут же погасло, сменившись привычной, хотя и потускневшей, надменностью. Она медленно подошла к столику.
— Ты пришла, — произнесла она, не как благодарность, а как констатацию. Голос был тем же, суховатым и командным, но в нём появилась хрипотца и слабость.
— Села, — коротко сказала Анна, кивнув на стул напротив.
Лидия Петровна опустилась на стул с видом человека, совершающего великое одолжение. Официантка принесла меню. Анна молчала, наблюдая, как бывшая свекровь с трудом перелистывает страницы здоровой рукой, левая лежит на столе, пальцы слегка подрагивают.
— Кофе чёрный, — отрывисто сказала Лидия Петровна официантке. Потом, уже глядя на Анну: — Тебе?
— Ничего.
Наступила тягостная пауза. Лидия Петровна откашлялась, выпрямила спину, стараясь собрать остатки достоинства.
— Ну что… Как жизнь? Дети?
— Зачем вы меня нашли, Лидия Петровна? — Анна перебила её, не повышая голоса. Её тон был ровным, холодным, деловым. — Давайте без светских разговоров. У меня мало времени.
Старуха вздрогнула, будто её ударили пощёчиной. Старая ярость брызнула в её глазах, но тут же угасла, задавленная очевидной необходимостью.
— Прямая как всегда, — процедила она. — Хорошо. Говорю прямо. Мне нужна помощь.
Анна не отвечала, просто ждала продолжения, сложив руки на столе.
— Со здоровьем… проблемы. Инсульт маленький был. Рука, нога… не слушаются как следует. Жить одной… трудно. Очень трудно. Игорь… — она махнула здоровой рукой, и в этом жесте было столько презрения, что Анна внутренне передёрнулась. — Игорь — тряпка. Пропивает последнее. Помощи от него нет, одна головная боль. Денег на лекарства, на хорошего врача… на сиделку… нет.
Она сделала паузу, глотнув воздуха, словно ей было тяжело говорить. Но Анна видела — это был театр. Хорошо отрепетированный, но театр.
— Я знаю, у тебя… дела пошли. Я слышала. Булочные твои. Значит, средства есть. И я думаю… — она подняла на Анну взгляд, в котором пытались зажечься искры былого тона, но получалось лишь жалкое подобие. — Я думаю, мы можем забыть старое. Всё, что было. Водой закрыть. Ты же мать, ты должна понять… стариком остаться одной, без помощи… это страшно.
Анна слушала, не двигаясь. В её памяти чётко и ясно, как киноплёнка, прокрутилась та ночь. Хруст снега под тонкими ботиночками. Плач Степы. Зелёная дверь, захлопнувшаяся на щелчок. И этот же голос, холодный как лёд: «Убирайся из моего дома. Прямо сейчас».
— Я понимаю, — тихо сказала Анна.
На лице Лидии Петровны дрогнул, зародился слабый, торжествующий огонёк. Она была так уверена в силе материнских чувств, в женской сентиментальности.
— Я отлично помню тот январский вечер, — продолжила Анна тем же ровным, безэмоциональным тоном. — Каждая деталь. Помню, как вы сказали, что я ворую. Помню, как вы назвали моих детей «нищим потомством» и «щенками». Помню, как вы предложили нам пойти погреться в подъезде. Понимаете, Лидия Петровна, страх одиночества… я его уже прошла. Настоящий страх — это бояться, что твои дети замёрзнут насмерть в чужих подъездах, пока твоя свекровь пьёт в тепле чай.
Огонёк в глазах старухи погас, сменившись ледяным ужасом и злобой. Её расчёт не сработал.
— Ты… ты не можешь так говорить! Это было давно! Я старая, больная женщина!
— Давно, — согласилась Анна. — Но для меня это было вчера. Каждый раз, когда я проверяю, плотно ли закрыта дверь в моей квартире, я вспоминаю почему. Каждый раз, когда покупаю детям теплейшие пуховики, я вспоминаю почему. Вы просите забыть. Я не забыла. И не забуду.
— Так зачем ты тогда пришла?! Чтобы поиздеваться?! — прошипела Лидия Петровна, и её левая рука дёрнулась.
— Я пришла, чтобы вы поняли. Чтобы вы наконец увидели меня. Не ту безвольную тень, которую вы выгнали. А меня такую. И чтобы вы поняли, что между нами нет и не может быть ничего общего. Ни семьи, ни долга, ни жалости.
Лидия Петровна тяжело дышала, её глаза бегали по лицу Анны, ища хоть какую-то трещину, слабину. Не находили.
— Значит… ты отказываешься помочь? — выдавила она, и в её голосе впервые прозвучала нота не театральной, а настоящей, животной беспомощности.
Анна медленно потянулась за своей сумкой. Лидия Петровна замерла, следя за каждым движением, в её взгляде вновь вспыхнул жадный огонёк надежды. Анна достала не кошелёк, а визитницу. Вынула одну карточку и положила её на стол.
— Это не мои личные данные. Это телефон и адрес хорошего районного центра социального обслуживания. Там есть отделение дневного пребывания для пожилых, патронажные службы. По закону, вы, как одиноко проживающая пенсионерка с ограниченными возможностями, имеете право на помощь государства. Там вам помогут оформить документы.
Она встала, надела пальто.
— Я не дам вам ни копейки, Лидия Петровна. Но я дам вам информацию. Потому что в ту ночь вы не дали мне даже этого. Вы вытолкнули нас в чистый минус двадцать. Теперь ваш ход.
Анна повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Она слышала за спиной тяжёлое, хриплое дыхание, потом — глухой стук чашки о блюдце. Лидия Петровна, вероятно, в ярости ударила по столу своей здоровой рукой.
На улице был пронизывающий ноябрьский ветер. Анна села в машину, завела мотор, но не поехала сразу. Она смотрела на руль. Её руки наконец начали дрожать. Не от страха, а от мощного, всесокрушающего прилива адреналина и… странного, горького освобождения. Она сказала. Всё, что думала. В лицо.
Но где-то в глубине, под слоями льда и гнева, шевельнулась крошечная, ничтожная червоточина. Та беспомощная, дрожащая левая рука на столе. Это был образ не монстра, а просто сломленной, больной старухи. И этот образ был опасен. Он мог размораживать лёд. Анна резко тряхнула головой, словно отгоняя муху.
«Нет, — сказала она себе вслух в тишине салона. — Это та же рука, что захлопнула дверь. Просто теперь она слаба. Но намерения её владельца не изменились».
Она включила передачу и тронулась с места. Дело было сделано. Точка, как она думала, поставлена. Но она ещё не знала, что её последние слова — «Теперь ваш ход» — были восприняты не как финал, а как вызов. А Лидия Петровна, даже сломленная, никогда не оставляла вызов без ответа. Её следующий ход готовился, и в нём участвовали уже не только она одна.
Квартира на улице Горького, 15, та самая, откуда десять лет назад выгнали Анну с детьми, казалась теперь другим местом. Она не изменилась — те же обои с выцветшими букетами, тот же набор мебели советских времен, тот же ковер на стене. Но жизненная сила, пусть и жесткая, деспотичная, что когда-то её наполняла, испарилась. Теперь здесь пахло пылью, лекарствами, вареной капустой и страхом.
Лидия Петровна сидела в своем вольтеровском кресле у окна. Позади разговора в кафе прошло три дня, и её состояние ухудшилось. Не физически — просто рухнул последний оплот её уверенности. Она не просто получила отказ. Она была унижена, отчитана как школьница, и та, которая это сделала, была та самая Анна, которую она считала навсегда сломленной. Её левая рука, та самая, что плохо слушалась, теперь лежала на подлокотнике и подрагивала мелкой, неконтролируемой дрожью — от злости, от бессилия. Визитка социального центра была разорвана на мелкие кусочки и лежала в пепельнице.
Ключ заскреб в замке, дверь с силой распахнулась. В прихожей тяжело рухнули чьи-то шаги, послышалось шуршание пакетов, громкое, пьяное дыхание. Игорь.
Он ввалился в комнату, не снимая грязной куртки. От него пахло дешевым портвейном и потом. Увидев мать, он мутно ухмыльнулся.
— Мам… а я тебе гостинец… — он потряс пластиковым пакетом, из которого выглядывала бутылка. — Выпьем, а? За… за встречу!
— Ты где был? — голос Лидии Петровны был слабым, но яд еще оставался. — Три дня. Опять по помойкам шатался?
— Не по помойкам! — обиделся Игорь, с трудом фокусируя взгляд. — Информацию добывал. Важную. Про твою бывшую невестку.
Лидия Петровна насторожилась, хотя всем видом старалась показать равнодушие.
— Какую еще информацию?
— Она богатая, мам. Серьезно. У нее не просто булочная. У нее сеть. «Домовой». Три точки в городе. Я сам проверял. Народу — как на параде. И машина у нее… не наша, конечно, но приличная. — Он тяжело опустился на табуретку возле кресла. — Представляешь? Та… Анка. И такие деньги.
В его пьяном бормотании сквозила не столько злоба, сколько тупое, животное удивление и жадность. Лидия Петровна сжала здоровую руку в кулак. Так оно и было. Не просто «дела пошли», а настоящий достаток. И этот достаток был так близко, и в то же время за непробиваемой стеной её же собственного прошлого.
— И что с того? — сказала она с презрением. — Она тебе в магазине на тушёнку дала, как нищей. Большего не дождёшься. Она зла, как черт.
— Да нет же! — Игорь вдруг оживился, его пьяный мозг лихорадочно соображал. — Она же не злая. Она… обозлённая. Это разные вещи. Она нас ненавидит, да. Но она же мать! И она… сентиментальная. Помнишь, какая она была? Плакала из-за каждого пустяка. Значит, душа у неё мягкая. Просто её… ну, заморозили тогда. Надо растопить!
— Растопить? — ядовито переспросила Лидия Петровна. — Я пыталась. Она меня, больную старуху, как щенка, отчитала.
— Потому что не с той стороны подошли! Ты давила. Надо… надо через детей!
— Через детей? — в её голосе впервые прозвучал интерес, холодный и расчётливый.
— Да! — Игорь, воодушевлённый, попытался встать, пошатнулся. — Она их обожает. Это её слабое место. Надо сделать так, чтобы дети… ну, не то чтобы попросили… чтобы как бы намекнули. Внуков же бабушке показать не грех? И если бабушка больная, бедствующая… Дети скажут, мама не устоит. Она же ради них горы свернёт. Это же мы… мы её выгнали, а дети-то тут при чём? Они ж не виноваты. Вот и пусть будут… мостиком.
В его пьяной, корявой логике была своя, циничная правота. Лидия Петровна задумалась, глядя в заиндевевшее окно. Да, Анна могла быть твердой с ней, с Игорем. Но с детьми… Дети были её святыней, её уязвимым местом. Идея начала обретать чёткие, грязные контуры.
В этот момент снова заскрипел ключ в замке. На этот раз вошла Ольга, дочь Лидии Петровны, сестра Игоря. Она жила в другом районе, навещала мать раз в неделю, чаще — когда требовалась помощь или возникали интересные слухи. Ольга была полной противоположностью брату — подтянутой, энергичной, с острым, жадным взглядом. Она работала бухгалтером в небольшой фирме и считала себя единственной адекватной в семье.
— Что тут у вас? — сразу спросила она, снимая пальто и брезгливо морщась от запаха, исходящего от Игоря. — Опять пьёшь? Мама, ты почему не в постели?
— Оля, пришла вовремя, — сказала Лидия Петровна, и в её голосе появились ноты командования, словно она снова взяла ситуацию под контроль. — Садись. Будем совет держать.
Ольга села на краешек дивана, внимательно оглядев мать и брата. Лидия Петровна, опуская унизительные подробности своего разговора, изложила суть: Анна богата, Анна отказала, нужен новый план.
Ольга слушала молча, лишь её глаза сузились, становясь похожими на щелочки. Когда мать закончила, она медленно выдохнула.
— Дура она сентиментальная, это да, — сказала Ольга без тени сомнения. — Игорь, как ни странно, прав. Давить на неё напрямую — бесполезно. Она сейчас вся из себя железная леди. Но внутри… там всё та же тряпка, которая тогда разревелась на кухне. На детей и надо давить. Только не напрямую.
— А как? — хрипло спросила Лидия Петровна.
— Надо играть в раскаяние. В семью. — Ольга говорила чётко, как будто составляла финансовый отчёт. — Ты, мама, больше не требуешь. Ты — страдаешь. Каешься. Мол, старость — не радость, всё передумала, детей жаль. Игорь… тебе надо завязать. Хотя бы на время. Выглядеть прилично. Мы начинаем потихоньку, с мелкого: помочь по дому, продуктов принести, лекарств. Показываем, что мы — не монстры, что семья может быть другой. Особый упор — на то, что ты, мама, их бабушка. Внуков хочешь видеть. Это святое. Ни один суд, ни одна мораль это не осудит.
— А если она опять откажет? — спросил Игорь, уже протрезвевший от важности момента.
— Тогда подключаем юридический козырь, — холодно сказала Ольга. — Пусть иллюзию сохраняет, что мы просто хотим помириться. Но мы параллельно изучаем вопросы. Алименты с бывшей невестки, конечно, не светят, это бред. А вот если она будет помогать материально, а мы сможем это задокументировать — переводы, чеки — это может в будущем создать прецедент для признания её… скажем так, добровольно взявшей на себя обязанность по содержанию. Это сложно, но не невозможно. Кроме того, эта квартира. Мама, она у тебя в собственности?
— Конечно, моя, — кивнула Лидия Петровна.
— Прекрасно. Надо составить завещание. Но не в пользу Игоря, а, например, в пользу внуков. Даши и Стёпы. Анна об этом узнает. Это будет мощный жест «примирения». А на деле… это крючок. Потому что если квартира будет завещана детям, а они несовершеннолетние, то распоряжаться ею будет их законный представитель. То есть Анна. Она получит интерес. И будет больше вовлечена.
Игорь смотрел на сестру с обожанием и страхом. Лидия Петровна кивала, её ум, затуманенный болезнью и обидой, начал проясняться. План был грязным, лицемерным, но он казался идеальным.
— А если она всё поймёт? — всё же спросила Лидия Петровна.
— Пусть понимает, — пожала плечами Ольга. — Когда мы уже будем внутри её жизни. Когда она привыкнет к помощи, когда дети начнут общаться с бабушкой. Вырваться будет сложнее. Она же душа не каменная. Если правильно играть… она сама захочет быть хорошей. А хорошие люди, как известно, платят. И много.
В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием Игоря. В этом молчании зрел сговор. Не эмоциональный, а деловой, расчётливый.
— Значит, решено, — сказала Лидия Петровна, и её голос вновь приобрёл отзвук былой твёрдости. — Я начинаю операцию «Раскаяние». Игорь, ты с завтрашнего дня не пьёшь. Устраиваешься на любую работу. Оля, ты отвечаешь за юридическую и стратегическую часть.
Она посмотрела на них обоих, и в её глазах, помимо старой злобы, вспыхнула новая надежда. Не на прощение, а на возможность снова взять контроль. Пусть не через прямое давление, а через манипуляцию, через слабости. Анна думала, что победила, выставив её. Но настоящая битва только начиналась. И главным полем этой битвы должны были стать сердца её же собственных детей.
Началось всё с телефонного звонка. Через неделю после разговора в кафе мобильный Анны снова заиграл неизвестным номером. Она уже готова была отклонить вызов, но в последний момент увидела, что это городской номер, а не мобильный. Из любопытства, смешанного с брезгливостью, она ответила.
— Анна, здравствуй. Это Ольга.
Голос был вежливым, почти дружелюбным. Не было и тени того высокомерного тона, которым сестра Игоря обычно с ней разговаривала раньше.
— Здравствуй, — холодно ответила Анна.
— Я звоню по поводу мамы. Ты знаешь, после вашей встречи ей стало… ещё хуже. Не физически, а морально. Она очень переживает. Постоянно плачет, говорит, что всё осознала, как была неправа. Я понимаю, что это прозвучит невероятно, но… она просила передать тебе извинения. Своими словами, через меня. Говорит, сама не может набраться духа позвонить — стыдно.
Анна молчала, прижав телефон к уху. Её пальцы сжали аппарат так, что костяшки побелели.
— Зачем ты мне это говоришь, Ольга? — наконец спросила она.
— Затем, что я вижу, как она мучается. И мне её жалко. Она старая, больная, одна. Игорь, как ты знаешь, не помощник. А я живу далеко, со своей семьёй. И… я подумала. Может, у тебя есть контакты какой-нибудь проверенной сиделки? Не из соццентра, а частной, чтобы могла пару раз в неделю заходить, убрать, продукты купить, лекарства подать? Я сама найму, конечно, я готова платить. Просто ты, наверное, в этой сфере больше ориентируешься, у тебя бизнес, знакомых больше… Я понимаю, что прошу о многом, но… ради мамы.
Это было так тонко и так мерзко, что у Анны перехватило дыхание. Они не просили денег. Они просили «контактов». Просили её участия, пусть даже на таком формальном, посредническом уровне. Это был первый шаг, чтобы затянуть её в своё болото, сделать соучастницей в «заботе». Отказ в такой просьбе выглядел бы уже не как защита, а как жестокость.
И тогда в голове Анны созрел другой план. Если это игра, то она будет играть по своим правилам.
— Хорошо, — сказала она ровно. — У меня есть знакомая женщина. Валентина. Она сейчас управляющая в одной из моих пекарен, но раньше много работала сиделкой, у неё есть знакомые в этой сфере. Я поговорю с ней. Она найдёт кого-то надёжного.
— Спасибо! Огромное спасибо, Анна! — в голосе Ольги зазвучала неподдельная, победная радость. — Я дам тебе наш адрес…
— Адрес я помню, — сухо прервала её Анна. — Валентина сама со всем свяжется.
Сиделку звали Галина Сергеевна. Это была немолодая, спокойная женщина с проницательными глазами, рекомендованная Валентиной. Анна пригласила её к себе в офис и чётко, без эмоций, изложила ситуацию.
— Галина Сергеевна, вам будет платить Ольга, сестра бывшего мужа. Ваша задача — профессионально ухаживать за Лидией Петровной. Но для меня вы будете «глазами и ушами». Мне нужно знать, что происходит в той квартире. Кто приходит, о чём говорят, особенно если речь заходит обо мне или моих детях. Всё, что покажется вам странным. Это приватно и дополнительно оплачивается мной. Вы согласны?
Галина Сергеевна, выслушав, медленно кивнула.
— Ситуация ясна. Я не люблю подворотни. Работа есть работа. Буду держать вас в курсе.
Так был сделан первый ход в контр-игре.
Через несколько дней Галина Сергеевна устроилась. У неё был ключ. И её первые отчёты, которые она присылала Анне в виде коротких голосовых сообщений, были весьма интересными.
«Лидия Петровна сегодня встала с постели. Говорила по телефону с Ольгой. Обсуждали, какие пироги ты в детстве любила. Ольга сказала, что испечёт и принесёт «Ане на пробу, вдруг вспомнит»».
«Приходил Игорь. Чистый, трезвый. Принёс матери лекарства, которые выписали, но не из соцаптеки, а подороже. Сам помыл пол на кухне. Вел себя неестественно тихо».
«Ольга приезжала. Привозила те самые пироги. Сидели с матерью, листали старый альбом. Лидия Петровна показывала на фото, где вы с Игорем молодыми, и вздыхала: «Какое счастье было, всё испортила моя гордыня». Очень театрально».
Анна слушала это, и её тошнило от этой фальши. Но она не останавливала Галину Сергеевну. Она копила факты. И в то же время, следуя логике их игры, она приняла первый «жест примирения». Когда Ольга, сияя, привезла ей коробку с пирогами («мама наказала обязательно передать, она сама начинку крутила, левой рукой, представляешь?»), Анна не выбросила их. Она принесла домой.
Вечером за ужином она поставила пирог на стол. Даша, теперь уже почти взрослая девушка с острым умом, сразу насторожилась.
— Это что? Пахнет… по-другому.
— Это от Ольги. От… бывшей тёти. Говорит, бабушка пекла.
В кухне воцарилась ледяная тишина. Стёпа, не вникая в подоплёку, уже потянулся было за кусочком, но Даша остановила его взглядом. Она уставилась на мать.
— Ты общаешься с Ольгой? С той… бабушкой?
— Они вышли на связь. Бабушке… Лидии Петровне плохо. Она больна. Ольга просила помощи с сиделкой, — тщательно подбирая слова, объяснила Анна.
Лицо Даши стало каменным.
— Больна? И что? Мы должны теперь забыть, как она нас выгнала? Как мы в ящиках сидели? Ты же сама рассказывала! Я помню, как он плакал! — она ткнула пальцем в Стёпу, который смущённо отодвинулся. — Я помню этот подъезд и ту дверь! А теперь ты с ними везешься? Они что, извинились? Приползли на коленях?
— Нет, — тихо сказала Анна. — Не извинились. Они просто… просят помощи.
— И ты помогаешь? — в голосе Даши прозвучало горькое разочарование. — Мама, ты что, забыла? Или простила? Они же думают только о себе! Сейчас им плохо — вот они и вспомнили про нас. А когда им будет хорошо, они снова пнут! Как же ты не понимаешь?
Анна смотрела на дочь, на её горящие глаза, в которых читалась не детская обида, а взрослая, осознанная боль и гнев. И она поняла, что Даша абсолютно права. Но она не могла объяснить ей весь свой план, свою игру. Не хотела грузить подростка этой грязью.
— Я ничего не забыла, Дашенька. И не простила. Но есть вещи… сложнее.
— Что может быть сложнее предательства? — резко встала Даша. — Ты всегда учила нас: «Кто один раз предал, предаст и второй». Это твои слова! А теперь ты сама идешь к тем, кто предал нас в самый страшный момент! Из-за чего? Из-за жалости? Так их жалеть нельзя! Их презирать надо!
Она выскочила из кухни, громко хлопнув дверью в свою комнату. Стёпа, испуганно глядя то на дверь, то на мать, прошептал:
— Мам, а пирог… он вкусный?
Анна опустила голову на руки. Конфликт с детьми, которого она боялась больше всего, начался. И это была её собственная вина. Она пыталась балансировать на тонкой грани между местью и необходимостью знать планы врага, и этот баланс начинал рушиться, задевая самое дорогое.
На следующий день пришло новое сообщение от Галины Сергеевны. Голос её был озабоченным.
«Анна Викторовна, сегодня была Ольга. Привезла какие-то бумаги. Они с матерью долго сидели за столом, что-то изучали. Я убиралась в соседней комнате, слышала обрывки. Упоминались «права внуков», «обязательная доля», «нотариус». Потом Ольга спросила у матери: «Ты уверена, что хочешь переписать на детей? Это же единственное, что у тебя есть». Лидия Петровна ответила: «Это единственное, что может её зацепить». Будьте осторожны».
Анна отложила телефон. Так вот он, следующий ход. Квартира. Они играли в «раскаяние», подготавливая «великодушный жест» — завещание на внуков. Чтобы зацепить её. Чтобы создать видимость неразрывной семейной связи. Чтобы дать ей материальный интерес в этой старой, проклятой квартире.
Она подошла к окну, глядя на вечерний город. Внизу кипела жизнь, светились окна её пекарен. У неё было всё, что она обещала себе и детям в ту январскую ночь. Но тени из прошлого, эти наглые, думающие только о себе родственники, снова протягивали к ней свои щупальца. И теперь они угрожали не только ей, но и миру в её собственной семье, доверию её детей.
Она взяла телефон и набрала номер своего юриста, молодого и амбициозного парня по имени Артём, с которым она консультировалась по бизнесу.
— Артём, добрый вечер. Вопрос по семейному праву. Если пожилой человек составляет завещание на несовершеннолетних внуков, бывших в длительной разлуке, какие здесь могут быть подводные камни для их матери?.. Да, мне нужен полный анализ. И, Артём… начните, пожалуйста, тихую проверку всех имущественных вопросов в отношении Лидии Петровны Игнатьевой и её дочери Ольги. Мне нужно всё. Скорость не важна, важна тщательность.
Положив трубку, она почувствовала странное спокойствие. Игра шла по всем фронтам. И теперь, зная о готовящемся «подарке», она могла готовить свой ответ. Но внутри, рядом с холодной решимостью, грызла та самая червоточина — растущее отчуждение в глазах собственной дочери. Цена этой игры неуклонно росла.
Тишина в их квартире после ссоры с Дашей была особого рода. Это не было мирное молчание. Это была плотная, колючая пелена отчуждения. Даша разговаривала с матерью только по необходимости, односложно, глядя куда-то в сторону. Степушка, чувствуя напряжение, замыкался в себе или громко, как будто назло, рассказывал о школьных делах, пытаясь заполнить пустоту. Анна чувствовала себя предательницей в глазах собственного ребёнка, и эта боль была острее любой обиды от Лидии Петровны.
Через несколько дней Галина Сергеевна прислала новое сообщение. Голос её звучал взволнованно:
«Анна Викторовна, сегодня необычный день. Пришла Ольга, привёз Игорь, трезвый. Устроили, можно сказать, семейный совет. Лидия Петровна заметно оживилась. Они думали, что я в ванной комнате возюсь, дверь тонкая. Я… я включила диктофон на телефоне. Просто поднесла к щели. Лучше один раз услышать. Я сброшу файл».
Сердце у Анны упало, а затем начало биться тяжёло и гулко. Она дождалась, пока на её мессенджер не пришёл звуковой файл. Она подключила наушники, закрылась в своём кабинете в булочной и нажала «воспроизведение».
Сначала были слышны приглушённые бытовые звуки: скрип стула, звон посуды. Потом голос Ольги, чёткий и деловитый:
— …так, мам, нотариус ждёт нас послезавтра. Всё готово. Завещание составлено в пользу Даши и Стёпы. Доли пополам. В случае нашей с Игорем смерти — тоже им. Это железно.
Голос Лидии Петровны, слабый, но с прежней едкой интонацией:
— И она поверит, что я из доброты душевной?
Голос Игоря, неестественно-оживлённый:
— Поверит! Она же уже смягчилась. Сиделку нашу приняла, от пирогов не отказалась. Дети — её слабое место. Узнает, что бабушка всё имущество им оставляет — растрогается окончательно. Это будет последний гвоздь.
— Верно, — поддержала Ольга. — Пока она под этим впечатлением, мы и нанесём основной удар. Я обсудила с юристом на работе. Если Анна начнёт регулярно помогать деньгами — оплачивать часть лекарств, процедуры, улучшение условий — а мы будем это фиксировать, можно будет позже ставить вопрос о признании её помощи формой алиментных обязательств. Неофициально, конечно, но для давления сойдёт. Особенно если подключить «общественное мнение»: богатая бизнес-леди бросает на произвол судьбы больную старуху-свекровь, а та, мол, всё простила и даже квартиру внукам отписала. Красиво.
Раздался сиплый, довольный смех Лидии Петровны.
— Думала, отгрызла свой кусок и ушла? Нет, голубушка. Всё возвращается. Она будет платить. За всё. За своё наглое благополучие.
— Главное — не спешить, — снова зазвучал голос Ольги. — Игорь, ты держись. Не пей. Работай хоть дворником, но числись где-то. Нам нужен образ порядочной, исправившейся семьи. А ты, мама, поменьше говори с сиделкой. Такая у неё глаза внимательные… режет меня это.
— Да она дура простая, — отмахнулась Лидия Петровна. — Видит, что мы ей платим исправно, и рада.
— Ладно. Итак, план. После визита к нотариусу, дня через три, я позвоню Анне. Скажу, что мама, мол, совершила этот шаг, очень переживает, хочет мира. Предложу встретиться здесь, в квартире. Не в кафе. Здесь больше… семейной атмосферы. На её территории она чувствовала себя уверенно. А здесь… здесь она когда-то ползала на коленях. Подсознание сработает.
— Браво, Ольга! — восхищённо произнёс Игорь. — Психолог!
— Только не слюнявься, — сухо остановила его сестра. — Встречаемся здесь. Создаём тёплую обстановку. И… выводим разговор на финансовую помощь. Сначала скромно: на курс реабилитации для мамы в частном центре. Это дорого. Посмотрим на её реакцию. Если сдастся по-хорошему — отлично. Если начнёт упираться… тогда достаём козырь.
— Какой? — спросила Лидия Петровна.
— Дети, — холодно ответила Ольга. — Скажем, что мама так хочет с ними встретиться перед… ну, вы понимаете. Что жить ей осталось недолго. Что это её последняя воля. Анна, если откажет в деньгах, вряд ли откажет в этом. Не такая она бессердечная. А раз дети придут в гости к бабушке, которая им квартиру завещала, то и помощь материальная станет… естественным продолжением заботы. Постепенно втянем её.
— Значит, так, — подвела итог Лидия Петровна, и в её голосе зазвучали знакомые Анне ноты командования. — Играем в любящую семью. До победного конца.
На записи послышались звуки движения, звон чашек. Разговор перешёл на бытовые темы.
Анна выдернула наушники. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на столе. В ушах стоял звон. Всё её тело было охвачено не дрожью, а странной, леденящей неподвижностью, как будто она превратилась в статую. Потом, медленно, эта ледяная глыба внутри начала раскалываться, и из трещин хлынула лава. Не истеричная ярость, а нечто более страшное — холодная, всепоглощающая, молчаливая ярость. Та самая, что когда-то помогла ей выжить в январскую ночь.
Они не просто хотели денег. Они планировали. Рассчитывали каждый шаг. Использовали её чувства к детям как рычаг. Готовились манипулировать общественным мнением. И всё это — с циничной ухмылкой, за спиной «простой дуры» сиделки и «сентиментальной» Анны.
Она взяла телефон и написала Галине Сергеевне: «Спасибо. Ваша работа сделана. Вы можете завершить свои обязанности у них через неделю, как и договаривались. Премию переведу сегодня».
Потом она позвонила юристу Артёму.
— Артём, записывайте. Мне нужна встреча. Очная. Завтра утром. И я буду диктовать вам условия для одного очень специфического соглашения о благотворительной помощи. Со всеми юридическими гарантиями, исключающими любые последующие претензии. И подготовьте, пожалуйста, справки по одному вопросу: какие юридические последствия может иметь для опекуна несовершеннолетних факт принятия ими наследства, если наследодатель жив и манипулирует этим фактом?
Закончив разговор, она подошла к окну. На улице шёл мелкий, противный дождь со снегом, слякоть. Но в душе у неё вдруг прояснилось. Все сомнения, вся внутренняя борьба между местью и призрачным долгом, та самая червоточина жалости — испарились. Слова, которые она услышала на записи, выжгли их дотла.
Они думали, что играют с той же запуганной Анной. Они не понимали, что имеют дело с другим человеком. С женщиной, которая прошла через ледяной ад и вышла из него, отстроив свою жизнь кирпичик за кирпичиком. Они посмели строить планы, используя её детей. Это была непростительная ошибка.
Она взглянула на рабочий стол, на фотографию, где она с Дашей и Стёпой смеялись, обнявшись, на морском берегу. Это было её настоящее. Её крепость. И эту крепость теперь пытались взять измором, используя её же доброту как таран.
«Значит, так, — мысленно проговорила она, глядя на мокрые от дождя крыши. — Вы сами выбрали правила игры. Теперь она будет вестись по моим. И последний ход — за мной».
Она дождалась вечера. Дети были дома. Даша, как обычно, заперлась в своей комнате. Анна постучала.
— Даша, можно?
— Входи.
Дочь сидела за учебниками, но Анна видела, что она не читает.
— Дашенька, мне нужно с тобой поговорить. Очень серьёзно. Можно выключить музыку?
Даша молча вынула наушник. Её лицо было непроницаемым.
— Ты была абсолютно права, — начала Анна, садясь на край кровати. — На все сто процентов. Я не просто везесь с ними. Я пыталась… понять, что они задумали. Чтобы защитить нас. И сегодня я это узнала. Всё.
И она, не вдаваясь в самые мерзкие подробности, рассказала. О плане с завещанием как о крючке. О надежде втянуть её в финансовую помощь. Об их насмешках и циничных расчётах. О том, как они называют её «сентиментальной дурой» и планируют использовать детей.
Лицо Даши постепенно менялось. Каменная маска треснула, сменившись шоком, отвращением, а затем — той же яростью, что горела сейчас в Анне.
— Я же говорила! — вырвалось у неё, но теперь в голосе не было упрёка, была боль и ясность. — Какие же они… твари.
— Да. И поэтому я хочу, чтобы ты знала. Я не прощаю их. Я не помогаю им от жалости. Я веду свою игру. И завтра или послезавтра она закончится. Я приглашу их на финальный разговор. И поставлю точку. Такую, после которой они никогда не посмеют приблизиться к нам снова. Я нуждаюсь в твоём доверии. Хотя бы в нейтралитете. Можешь ты мне его дать?
Даша долго смотрела на мать. Видела в её глазах не беспомощность, а твёрдую, стальную решимость. Ту самую, что, наверное, помогла им выжить тогда.
— А Стёпа? — тихо спросила она.
— Стёпе знать ничего не нужно. Для него эта история должна закончиться, не успев начаться. Он должен помнить только хорошее. Ты согласна?
Даша медленно кивнула.
— Хорошо. Я доверяю тебе. Но, мама… — она нахмурилась. — Сделай так, чтобы им было больно. Чтобы они запомнили.
Анна встала и обняла дочь. Та, после секундного сопротивления, обняла её в ответ.
— Обещаю, — тихо сказала Анна в её волосы.
На следующий день она отправила Ольге короткое СМС: «Встречу на следующей неделе согласна. Но только в квартире на Горького, 15. В пятницу, в 18:00. Будем говорить об условиях помощи окончательно. Анна».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Конечно, Анна! Мама будет очень рада. До пятницы!»
Анна положила телефон. Всё было готово. Сцена для последнего акта была назначена там, где всё и началось. В том самом месте, откуда её однажды выгнали в ночь. Теперь она возвращалась туда по своему желанию. И на этот раз уходить побеждёнными предстояло другим.
Пятница. Шесть часов вечера. Анна стояла перед знакомой зелёной дверью на пятом этаже дома №15 по улице Горького. Она была одета в строгий тёмно-серый костюм, волосы гладко убраны, в руках — тонкая кожаная папка. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Она не звонила сразу, давая себе минуту, чтобы прочувствовать это место. За этой дверью осталась её прежняя жизнь. Теперь она переступала её порог по своей воле, на своих условиях.
Она нажала на кнопку звонка. Звук изнутри показался ей невероятно громким в тишине подъезда.
Дверь открыл Игорь. Он был выбрит, в относительно чистой рубашке, но под глазами залегли тёмные мешки, а в самом взгляде читалась напряжённая, неестественная оживлённость.
— Анна! Заходи, заходи. Все в сборе.
Он отступил, пропуская её. В прихожей всё было узнаваемо до тошноты: та же вешалка, тот же коврик, тот же запах — теперь с примесью лекарств и сладковатого запаха немощи. Анна сняла сапоги, надела принесённые с собой сменные туфли — чёрные лодочки на невысоком каблуке. Этот простой бытовой жест, совершённый с холодной аккуратностью, казалось, обескуражил Игоря.
Она прошла в гостиную. Комната была прибрана, на столе стоял чайный сервиз и тарелка с магазинным печеньем. В своём вольтеровском кресле, как и десять лет назад, восседала Лидия Петровна. Она казалась ещё меньше и хрупче, чем в кафе. На ней была нарядная, но явно старенькая кофта. Её левая рука лежала на подлокотнике, пальцы слегка подрагивали. Рядом, на краю дивана, сидела Ольга — в деловом платье, с подобранными волосами, лицо было настроено на дружелюбно-деловую волну.
Анна кивнула, но не улыбнулась.
— Садись, Анна, пожалуйста, — начала Ольга, указывая на кресло напротив матери. — Чай нальёшь? Мама очень волновалась, ждала.
— Спасибо, не надо, — Анна села, положив папку на колени. Её поза была прямой, закрытой. — Я предлагаю не тратить время. Вы хотели обсудить условия помощи. Я готова их изложить.
В комнате повисла лёгкая неловкость. Они ожидали каких-то предварительных слов, вопросов о здоровье, может быть, упоминания о завещании. Анна выбивала их из накатанного сценария.
— Ну… конечно, — оправилась первой Ольга. — Мы ценим, что ты откликнулась. Маме, действительно, очень нужна поддержка. Врач рекомендовал курс реабилитации в частном центре «Здоровье». Это дорого, но эффективно. И, конечно, постоянная сиделка. Мы, как можем, помогаем, но наши возможности…
— Я понимаю, — перебила Анна, открывая папку. Она вынула несколько листов. — Я подготовила своё предложение. Оно окончательное и не подлежит обсуждению.
Лидия Петровна насторожилась, её глаза сузились.
— В чём оно заключается? — спросила Ольга, теряя часть своей деловой невозмутимости.
— Я готова полностью оплатить один курс реабилитации для Лидии Петровны в выбранном вами центре «Здоровье». Оплатить напрямую учреждению. А также — оплатить услуги профессиональной сиделки с медицинским образованием на срок шесть месяцев. Сиделка будет нанята мной через проверенное агентство, с полным социальным пакетом. Все платежи будут производиться безналично, с соответствующими договорами и отчётными документами. Это будет оформлено как целевая благотворительная помощь.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. На лицах Игоря и Ольги вспыхнула надежда, почти торжество. Они услышали лишь «оплачу». Но Лидия Петровна смотрела на Анну с нарастающим подозрением.
— И что взамен? — хрипло спросила она.
— Взамен — ничего. Кроме одного. После завершения курса реабилитации и шестимесячного периода ухода наши пути окончательно и бесповоротно расходятся. Вы никогда не попытаетесь выйти на связь со мной или с моими детьми. Ни письменно, ни устно, ни через третьих лиц. Это будет зафиксировано в отдельном соглашении о неразглашении и прекращении контактов.
Тишина в комнате стала гулкой. Потом её разорвал возмущённый возглас Игоря.
— То есть выкинуть маму на улицу через полгода?! Это что за бесчеловечность?! Ты что, думаешь, мы за полгода на ноги встанем?!
— Я не предлагаю «выкинуть», — холодно парировала Анна. — Я предлагаю дать Лидии Петровне шанс восстановиться и получить квалифицированный уход на время, необходимое для адаптации. Дальнейшую заботу о ней несут её прямые родственники — вы и Ольга. Я — никто. Чужая женщина. Как вы мне когда-то и напомнили.
— Но… но она бабушка твоим детям! — вскричал Игорь.
— Дети не знают её. И не узнают. Это не обсуждается.
Ольга, побледнев, попыталась взять инициативу.
— Анна, это жестоко. Мы надеялись на… на восстановление семьи. На прощение. Мама даже… даже завещание переписала на Дашу и Стёпу. Всё, что у неё есть. Как символ примирения.
Анна медленно перевела взгляд на Лидию Петровну.
— Завещание? На моих детей? Это интересно. А они об этом знают? Согласны быть наследниками? Им уже предложили эту «символическую» квартиру в обмен на право впредь манипулировать их матерью?
Ольга ахнула. Лидия Петровна резко выпрямилась в кресле, её глаза загорелись знакомым злым огнём.
— Что ты несёшь?! Какие манипуляции?!
— Я несу то, что слышала своими ушами неделю назад, — Анна сказала тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Сидя в этой самой комнате. Когда вы втроём, думая, что сиделка — «простая дура», строили планы, как обвести «сентиментальную» Анну вокруг пальца. Как использовать завещание как крючок. Как, цитирую, «втянуть её в финансовую помощь», а потом, возможно, «подключить общественное мнение». Помните?
Игорь побледнел как полотно. Ольга вскочила с дивана.
— Это… это клевета! У тебя нет доказательств!
— Есть, — просто сказала Анна. — Аудиозапись приемлемого качества. Мой юрист уже с ней ознакомлен. Как и с расшифровкой. И с подготовленным заявлением о факте шантажа и попытке мошенничества, если вы решите воплотить эти планы в жизнь. Пока это лишь частная беседа, но при определённых условиях она может стать публичной.
В комнате воцарилась мёртвая тишина. Лидия Петровна дышала с хрипом, её здоровой рукой она вцепилась в подлокотник, пальцы побелели. Вся её выстроенная за недели маска раскаяния и немощи рухнула, обнажив прежнее, злое, беспомощное лицо.
— Ты… ты подлая тварь… — прошипела она.
— Нет, — Анна поднялась. Она была выше их всех сейчас, не физически, а внутренне. — Подлость — это выгнать на мороз женщину с маленькими детьми. Подлость — строить планы, как нажиться на чувствах этих детей и их матери. Я же предлагаю вам чистую сделку. Без притворства, без лжи. Я даю вам шанс — медицину и уход. Больше вы от меня ничего не получите. Ни копейки наличными. Ни доступа к моим детям. Никакого «прощения», которым вы манипулировать. Это — финал.
— Мы в суд подадим! — выкрикнула Ольга, трясясь от ярости. — На алименты! Ты же помогала! Это создаёт прецедент!
— Я помогала через официальные договоры благотворительной помощи, — Анна спокойно положила на стол два экземпляра подготовленного юристом соглашения. — В них чётко прописано, что это разовая, целевая, безвозмездная помощь, не создающая никаких правовых обязательств на будущее. Все переводы будут идти напрямую учреждениям. У вас на руках не будет ни одного чека от меня. Суд, Ольга, вы проиграете. А я — готова к этому процессу. У меня есть ресурсы, у меня есть юрист, у меня есть та самая запись.
Она посмотрела на каждого из них по очереди. На Игоря, который съёжился, уставившись в пол. На Ольгу, в чьих глазах кипела злоба и понимание полного поражения. На Лидию Петровну, в чьём взгляде, сквозь ненависть, наконец проглянуло что-то вроде осознания. Осознания того, что игра проиграна. Что та женщина, которую она считала слабой, оказалась сильнее. Не силой крика, а силой молчаливой решимости, подкреплённой делами.
— Выбор за вами, — сказала Анна. — Либо вы подписываете это соглашение, получаете помощь и навсегда исчезаете из нашей жизни. Либо вы отказываетесь, и мы расходимся уже сейчас, а вы продолжаете жить так, как жили. В ваших интересах выбрать первое.
Она повернулась и пошла к выходу. Её шаги были твёрдыми, ровными.
— Анна! — вдруг крикнула ей вслед Ольга. — А если… если мама умрёт? Она же одна останется!
Анна остановилась у самой прихожей, но не обернулась.
— Она не одна. У неё есть вы, — сказала она безжалостно. — А у меня были только я. И я справилась. Так что решайте свои проблемы сами. Как когда-то оставили меня решать мои.
Она надела пальто, открыла входную дверь и вышла на площадку. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Она не стала ждать лифта, а пошла вниз по лестнице. Те самые ступени, по которым она когда-то спускалась с плачущими детьми на руках.
На улице уже стемнело. Морозный воздух обжёг лёгкие, но на душе было не холодно, а… пусто и светло. Как после тяжёлой, долгой болезни. Она села в машину, но не завела мотор сразу. Достала телефон.
Набрала номер домашнего.
— Алло? — ответила Даша.
— Всё кончено, — сказала Анна, и её голос впервые за этот вечер дрогнул, но не от слёз, а от сброшенного напряжения. — Они нас больше не потревожат. Никогда. Мы свободны.
С той стороны провода на секунду повисла тишина, а потом она услышала глубокий, дрожащий выдох дочери.
— Слава Богу, — просто сказала Даша. — Возвращайся, мы тебя ждём.
Анна положила телефон на пассажирское сиденье и, наконец, завела машину. Печка выдула тёплый воздух. Она смотрела на освещённые окна родного дома, на тёплый свет в их квартире на пятом этаже. Там ждали её дети. Там была её жизнь, построенная с нуля, своими руками. Та жизнь, что она когда-то пообещала дочери в тёмном проходе между рыночными павильонами.
Она тронулась с места. Прошлое с его болью, обидой и мелкими, жадными людьми осталось позади, за зелёной дверью на улице Горького. Она не чувствовала радости мести. Чувствовала лишь огромную, всепоглощающую усталость и тихое, глубокое освобождение. Она выиграла эту войну, не опустившись до уровня своих врагов. Она сохранила себя.
И тогда ей в голову пришли слова её собственной бабушки, сказанные давным-давно: «Соль испытания, внучка, не в том, чтобы заставить другого плакать. А в том, чтобы самому, пройдя через солёное море слёз и горечи, не раствориться в нём, не стать таким же куском соли, который ранит других. А выйти на берег — и остаться человеком».
Она и вышла. Она осталась. И её дом, её настоящая семья были теперь в другом месте. В тепле, в свете, в будущем, которое не имело ничего общего с той январской ночью.