Второе января — это не день, это диагноз. Это время, когда вся страна лежит лицом в салат или смотрит в потолок с немым вопросом: «Зачем мы столько приготовили?». Улицы пусты, как кошелек после ипотеки, воздух звенит морозной пустотой, а редкие прохожие передвигаются перебежками от одного магазина «Красное и Белое» до другого, словно партизаны в тылу врага.
Иван стоял на лестничной клетке седьмого этажа типовой панельки в Бибирево и чувствовал себя первоклассником.
В руках у него был веник из пяти тюльпанов, купленный в ларьке у метро за три тысячи рублей (цена, за которую можно было купить небольшую нефтяную скважину, но выбора второго января не было). Тюльпаны были грустные, подмороженные и смотрели головками вниз, словно стыдились своего хозяина. В другой руке Иван сжимал пакет с мандаринами — универсальной валютой извинения в зимний период.
Иван пришел мириться.
С Катей они расстались полгода назад. Точнее, расставания как такового не было. Был теплый июльский вечер, они поцеловались у подъезда, он уехал домой окрыленный, строя планы на совместный отпуск в Геленджике. А на следующий день он оказался в черном списке везде: в телефоне, в соцсетях, и, кажется, даже в карме.
Он приезжал, звонил в домофон — тишина. Караулил у работы — она выходила через черный ход.
Полгода он жил в режиме «Хатико», мешая водку с тоской, и вот, под бой курантов, решил: либо сейчас, либо никогда.
— Кать, открой, — гундел он в замочную скважину, чувствуя себя коллектором, выбивающим долг по любви. — Ну Новый год же. Ну нельзя так. Я же не мальчишка какой-то.
За дверью было тихо. Но Иван знал, что она там. Он слышал шаги — легкие, быстрые. И чувствовал запах — тот самый, её запах, смесь ванили и чего-то дорогого, что не вязалось с её зарплатой менеджера.
— Уходи, Ваня, — наконец, донеслось из-за железной двери. Голос был глухой, уставший. — Я сейчас полицию вызову. Скажу, что ломится пьяный дебошир.
— Вызывай! — храбрился Иван, поправляя съехавшую набок шапку. — Пусть фиксируют! Пусть меня в «обезьянник» заберут, хоть какая-то определенность в жизни будет! Катя, ну объясни ты мне, дураку, что случилось?! Я же полгода голову ломаю! Я храпел? Я носки не там кидал? Я маме твоей не понравился?
Дверь щелкнула замком. Раз, другой. Иван встрепенулся, пригладил волосы, попытался придать тюльпанам товарный вид (безуспешно).
Дверь распахнулась.
На пороге стояла Катя. И выглядела она возмутительно, непростительно хорошо для второго января. Накрашенная, укладка волосок к волоску, в короткой шубке (кредит, наверное, еще два года платить) и высоких сапогах.
Она посмотрела на Ивана так, как смотрят на прилипшую к подошве жвачку.
— Пропусти, — бросила она, даже не взглянув на цветы. — Я опаздываю.
— Куда? — тупо спросил Иван. — В такой день?
— В кино. С подругой. У нас традиция.
Она, цокая каблуками, прошла мимо него к лифту и решительно нажала кнопку.
Иван стоял, обтекаемый сквозняком из приоткрытой двери на общие балконы. Внутри у него всё кипело. Он тут полгода страдает, стихи пишет (плохие, но от души), а она — в кино? С подругой?
— Кать, постой! — он метнулся к ней. — А как же мы?
— А никак, Ваня. Нас нет. И не было никогда. Была твоя ложь и моя глупость. Всё, отстань.
Лифт, старая советская коробка, исписанная признаниями в любви и нецензурными словами, приехал с грохотом, похожим на кашель курильщика. Двери разъехались. Катя шагнула внутрь.
И тут у Ивана сорвало стоп-кран.
— Нет уж! — рявкнул он. Швырнул несчастные тюльпаны на грязный пол подъезда (мандарины пожалел, оставил в руке) и рыбкой прыгнул в закрывающиеся двери.
— Ты больной?! — взвизгнула Катя, пытаясь выпихнуть его локтем. — Выйди немедленно! Выйди я сказала! Лифт не поедет!
— Не выйду! — Ваня уперся спиной в стену, заблокировав датчик. — Пока до первого доедем — ты мне всё скажешь! В глаза скажешь!
Они сцепились в дверях, как два борца сумо в легкой весовой категории. Ваня победил массой и упрямством. Двери сомкнулись за его спиной. Лифт дернулся, утробно зарычал, проехал метр вниз и... умер.
Свет погас. Включилась тусклая аварийная лампочка Ильича, осветившая этот театр абсурда в желтушных тонах.
— Браво, — ледяным тоном сказала Катя, поправляя шубку. — Просто гениально. Теперь мы застряли. С мандаринами. И с твоим перегаром.
— Зато поговорим, — Ваня сполз по стене на корточки, потому что ноги его уже не держали от напряжения. — Кать, ну серьезно. Что я сделал?
В лифте пахло старым железом, чужими духами и безысходностью.
Катя молчала минуту. Потом еще одну. Она смотрела на цифры этажей, которые не горели, на Ваню, сидящего на корточках в позе гопника, на пакет с мандаринами.
— Ты правда не понимаешь? — тихо спросила она. В голосе больше не было злости, только усталость. — Или ты такой хороший актер? Инженер человеческих душ, блин.
— Я не актер, я инженер-конструктор систем вентиляции! — взвыл Иван. — Кать, я клянусь здоровьем мамы, я не врубаюсь! У нас же всё идеально было! Мы же имена детям придумывали! Артем и Лиза, помнишь?
Катя вдруг зло, отрывисто рассмеялась.
— Да ты что! Дети... Ну да. Особенно тому ребенку, который уже, наверное, родился.
— Какому ребенку? — Ваня поперхнулся воздухом и чуть не выронил пакет. — У кого родился?
— У тебя! И твоей невесты! — выплюнула Катя ему в лицо. — У той рыжей кобылы, которая ко мне приходила!
Иван замер. В лифте стало так тихо, что было слышно, как у Кати тикают часики на руке.
— Какая невеста? Какая рыжая кобыла? Катя, ты что, белены объелась? У меня из женщин — только мама, бухгалтерша на работе (ей 60) и кошка Муська!
— Хватит врать! — сорвалась Катя. Слезы потекли по идеальному макияжу, оставляя черные дорожки. — Она ко мне пришла на следующий день после нашего последнего свидания! Вломилась в квартиру! Позвонила, я открыла, думаю — ты вернулся, ключи забыл... А там стоит эта... бой-баба! Рыжая, с пирсингом в носу, с татуировкой на шее! И животом мне в лицо тычет!
— Животом? — прошептал Иван.
— Да! Беременным животом! И орет на весь подъезд: «Слышь, ты, овца! Я — Вика! Я его невеста, мы пять лет вместе, у нас свадьба осенью, я ребенка жду! А ты — так, подстилка временная, пока мы в ссоре были! Если, — говорит, — еще раз к моему мужику подойдешь, я тебе патлы выдеру и засуну в ....».
Иван сполз на пол, открыв рот. Он был похож на карася, которого оглушили веслом.
— Вика? — переспросил он шепотом. — Рыжая? С пирсингом в носу? С татуировкой дракона на шее?
— С драконом! — подтвердила Катя, шмыгая носом. — Ваня, как ты мог? Встречаться со мной, когда у тебя беременная женщина дома?! Ты же ... кто ты после этого, а?
Иван медленно закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.
— Ты плачешь? — испугалась Катя, в которой женская жалость боролась с желанием добить гада. — Ну конечно, совесть заела... Поздно, Ваня.
— Я ржу, — простонал Иван из-под ладоней. — Я ржу, Катя, потому что это... это какой-то сюр. Это просто... кинокомедия, чтоб её.
Он поднял голову. Лицо у него было красным от истерического смеха.
— Кать, ты сейчас сядь. Лучше сядь, а то упадешь. Пол грязный, но новость того стоит.
— Не сяду я на этот пол! Говори!
— Тогда держись за стенку. Крепче. Вика — это не моя невеста.
— А чья? Соседа? Деда Мороза?
— Моего брата. Димки.
Катя замерла, как соляной столб.
— Какого брата?
— Близнеца, Кать. Мы с ним похожи как две капли воды. Только у него шрам на брови (он в детстве с качелей упал), а у меня родинка на шее. Но если он в шапке, а я в шарфе — родная мать путает.
Катя моргнула. Раз, другой. Информация усваивалась туго, как вчерашний холодец.
— Ты врешь. Я не знала про брата.
— Да потому что мы с тобой встречались без году неделя! — взвыл Ваня, вскакивая на ноги (лифт качнуло). — Димка в на севере был, он вахтовик, буровик. Вернулся полгода назад, как раз когда мы с тобой... ну, расстались. Он проблемный, Кать. Пьет иногда, в долги влезает, играет. Я не хотел тебя грузить семейными драмами на конфетно-букетном этапе! Думал, потом расскажу, когда у нас всё серьезно будет.
— А Вика? — голос Кати дрогнул, превращаясь в писк.
— А Вика — это его карма. Его бывшая. Истеричка, сталкерша и патологическая врунья. Она Димку пасет по геолокации, телефоны взламывает.
Иван ударил кулаком по ладони, складывая паззл, который мучил его полгода.
— Господи, точно... В тот вечер, когда я тебя провожал... Мы же у подъезда стояли? Целовались?
— Ну...
— Вика, видимо, выследила. Подумала, что это Димка. Мы с ним тогда куртки одинаковые купили, по акции в «Спортмастере», два дурня... Она увидела парня в такой же куртке, с моим лицом, который целует какую-то брюнетку. И решила, что её Димочка гуляет. И пошла устранять конкурентку.
— Она сказала «Мой жених»... — прошептала Катя.
— Она могла сказать всё что угодно! Она чокнутая! Или она знала, что я — это я, но решила, что я Димку покрываю, и решила через тебя на нас выйти! Или просто перепутала имя! Она же беременностью этой уже три года шантажирует!
— Не беременна?
— Нет! Это накладной живот с «Алиэкспресса»! Димка мне его показывал, они когда дрались, он у неё отвалился!
В лифте повисла тишина. Тягучая, плотная, звенящая осознанием полного идиотизма ситуации.
Катя смотрела на Ваню. На его лицо, которое она любила и ненавидела полгода. На родинку на шее, которую она целовала.
— То есть... Ты не женат?
— Нет.
— И Вики у тебя нет?
— Чур меня! — Ваня перекрестился пакетом с мандаринами. — Упаси бог от такой радости.
— И ты меня не бросал?
Иван шагнул к ней. Взял её холодные руки в свои.
— Кать, я полгода под твоими окнами выл. Я те тюльпаны несчастные три часа по морозу нес.
Катя шмыгнула носом. Тушь потекла окончательно, превращая её в панду.
— Она такая убедительная была... С ножом в кармане, кажется... Ваня, я такая дура. Я думала, ты подлец. Я подругам говорила, что ты...
— Что я козел?
— Хуже. Что у тебя... проблемы в постели.
Ваня закатил глаза.
— Ну спасибо. Репутацию мне поправила. Ладно, переживем.
Они стояли в метре друг от друга. Обида уходила, растворяясь в абсурде происходящего.
— Ваня... — тихо сказала Катя. — А мандарины сладкие?
Иван заулыбался. Разорвал пакет, достал оранжевый шар. Начал чистить. Запах цитруса мгновенно перебил запах старого лифта и тоски.
— Марокканские. Без косточек.
Он протянул ей дольку. Катя съела. Потом сама отломила дольку и сунула ему в рот.
— Вкусно.
Они обнялись. Крепко, до хруста костей. Катя уткнулась носом в его пуховик, который пах табаком и морозом, и заревела. Уже не от обиды, а от облегчения.
— Ну всё, всё, — гладил её по спине Ваня. — Мы ей отомстим. Мы Димку на ней женим, пусть мучается. Шучу.
В этот момент лифт тряхнуло так, что они чуть не упали. Лампочка моргнула, затрещала и загорелась ярко, празднично.
Динамик ожил, прокашлялся и выдал голосом механика Петровича, который явно уже отметил праздник:
— Эй, голубки! Живые там? Поехали, что ли? У меня смена кончается, трубы горят!
Кабина плавно, с царским достоинством поползла вниз.
На первом этаже двери разъехались.
В холле стояла Светка, подруга Кати. Она уже доела попкорн и смотрела на часы с выражением лица «я тебя убью».
— Катя! Ты где ходишь?! Мы рекламу пропустили! Начало пропустили! Там Брэд Питт уже полфильма спас!
Катя вышла из лифта. Тушь размазана, шапка набекрень, в руке — недоеденный мандарин, а второй рукой она мертвой хваткой держит Ивана.
— Свет, иди одна.
— В смысле? — опешила подруга. — А билеты? Ты угощаешь!
— Подари кому-нибудь. Или позови кого. У нас тут... — она посмотрела на Ваню и хихикнула. — У нас тут встреча с братом-близнецом намечается. Экстренная.
— С кем? — не поняла Света.
— С деверем моим будущим, — гордо заявила Катя. — Надо же мне узнать адрес этой рыжей мымры. Я ей накладной живот-то на уши натяну.
— Чего? — глаза Светы стали квадратными.
— Долго объяснять, — махнул рукой Ваня, сияя как начищенный пятак. — Пойдем, Кать. У меня дома холодец есть. И мандарины еще. И Димка, кстати, грозился зайти, денег занять. Вот и устроим очную ставку.
Они вышли из подъезда в синюю мглу второго января.
Мир был прежним: грязный снег, тишина, редкие салюты. Но для них двоих этот мир только что перезагрузился, исправив одну глупую системную ошибку. И даже раздавленные тюльпаны на полу седьмого этажа уже не казались такими грустными.