Екатерина медленно шла по осенней улице, засунув руки в карманы легкого пальто, которого явно не хватало против пронизывающего ветра. Но она словно не чувствовала холода. Внутри была пустота, ватная и безразличная, надежнее любой теплоизоляции. Сегодня утром пришло сообщение. Не звонок, даже не голосовое — несколько строк текста от Максима, ее жениха, человека, с которым она планировала жизнь.
«Катя, это не будет работать. Ты прекрасна, но я не готов. Не готов ко всему этому: к семье, к ответственности. Прости. Ищи того, кто будет тебя достоин».
Она перечитала эти слова раз пятьдесят, пытаясь найти между ними хоть каплю лжи, хоть намек на возможность диалога. Не нашла. Только холодная, отполированная формулировка, как отказ с работы. А под сердцем у нее уже шестой неделей тикала новая жизнь. Жизнь, которую они с Максимом хотели, о которой говорили шепотом в темноте, строя планы. «У нас будут твои глаза», — говорил он. Теперь это были глаза обреченного существа, которое она несла в клинику на другом конце города.
Аборт. Какое тяжелое, уродливое слово. Она его ненавидела. Но что оставалось? Одна, с небольшими заработками дизайнера на фрилансе, без поддержки семьи (родители жили далеко и едва сводили концы с концами)… Нет. Это был не выбор, это был приговор. Ее и этого крошечного «мы» внутри.
Путь лежал через старый парк, где они часто гуляли. Катя машинально свернула на аллею, желая оттянуть момент. Листья шуршали под ногами, как разорванные письма. Она смотрела под ноги, и взгляд ее упал на темный прямоугольник, почти неотличимый от земли. iPhone в черном чехле. Чутье, еще не убитое апатией, заставило ее наклониться и поднять его. Телефон был жив, батарея на 12%. Без пароля.
«Надо вернуть, — тупо подумала она. — У кого-то сейчас, наверное, паника».
Мысль о том, чтобы сделать хоть что-то правильное, хоть на йоту уменьшить количество боли в мире, сегодня казалась важной. Она открыла список последних вызовов — все по именам. Непонятно. Тогда она ткнула в приложение «Фото». Может, там будут памятные снимки, по которым можно будет идентифицировать владельца.
Галерея открылась. Последнее видео было записано… сегодня утром. Миниатюра казалась знакомой. Словно ледяной иглой, по спине Кати прошелся предчувствующий холод. Она нажала на воспроизведение.
Камера была поставлена где-то на твердую поверхность, захватывала часть стола с чашкой кофе и окно. В кадр вошел мужчина. Высокий, спортивный, с той самой, чуть кривой, но такой родной улыбкой. Максим. У нее перехватило дыхание. Он что-то говорил не в камеру, а в сторону.
— Да, родная, почти готов. Сказал, что все кончено, чисто и без истерик. Ты же знаешь, я не могу терпеть сцены.
Голос за кадром, женский, звонкий и молодой, отозвался:
—И про… ребенка? Ты сказал?
Максим поморщился, взял в кадре чашку.
—Ну, зачем ей сейчас это знать? Она сама все решит. Я дал ей понять, что мы расстались. Она умная, сообразит. Не будем портить день, ладно? Подъезжай, я уже заказал тебе тот завтрак с круассанами.
— Ты мой герой! — пропела девушка. — Я через пятнадцать минут. Люблю!
— Я тебя больше.
Видео на этом закончилось. Екатерина стояла посреди аллеи, сжимая в пальцах чужой телефон так, что суставы побелели. Мир вокруг нее не просто рухнул — он взорвался, разлетелся на миллион осколков, и в каждом отражалось новое, чудовищное понимание. Он ее не просто бросил. Он ее предал, обманул, подставил под самый страшный удар в жизни, отмахнувшись как от досадной помехи. И все это — для кого-то другой. Пока она, обреченная, шла уничтожать часть себя и его, он заказывал круассаны и говорил «люблю» другой.
Пустота внутри мгновенно заполнилась белой, кристально ясной яростью. Это была не истерика, а холодная, стальная решимость. Боль отступила перед шоком и гневом.
Она снова взглянула на телефон. Владелец — очевидно, та самая девушка. Надо было вернуть. И… поговорить.
Катя нашла в контактах запись «Мама» и набрала номер. Объяснила, что нашла телефон в парке, готова вернуть. Взволнованный, благодарный женский голос выпалил адрес — элитный жилой комплекс в центре. Тот самый, где, как шутил Максим, он «консультирует одного толстосума». Теперь все пазлы вставали на свои места с мерзким щелчком.
Час спустя она звонила в домофон роскошной высотки. Встретила ее сама девушка — лет двадцати двух, стройная блондинка в дорогих спортивных leggings, с лицом куклы. Анна.
—Боже, спасибо вам огромное! Я уже всю сумку перерыла, думала, навсегда! — щебетала она, забирая телефон. — Вы такая честная!
Катя смотрела на нее,на эту невинность, на этот комфортный мирок. И спросила ровным, безэмоциональным голосом:
—Анна, а Максим ваш… он здесь?
Девушка на мгновение растерялась,потом снисходительно улыбнулась:
—А, вы его знаете? Да, он мой парень. Но он сейчас… на деловой встрече.
Ложь.Такая же легкая и привычная, как и у него. Они были идеальной парой.
—Ясно, — кивнула Катя. — Знаете, я, когда искала, кому вернуть телефон, случайно увидела одно видео. Там как раз ваш… парень. Очень интересный разговор. Про расставание с какой-то девушкой. И про то, что она сама «все решит» насчет ребенка.
Лицо Анны превратилось в маску из ужаса и непонимания. Она побледнела, судорожно сжала телефон.
—Что? Что вы… Это невозможно… Вы что-то перепутали!
—Вряд ли, — Катя достала свой телефон. — Я, знаете ли, на всякий случай сделала копию. На всякий случай. На облако скинула. Автоматическая выгрузка — страшная сила.
Это была блеф, но блеф идеально рассчитанный. Паника в глазах Анны подтвердила все.
—Что вам нужно? — прошептала она, отступая в прихожую.
—Правды. Мне нужна вся правда. Как давно? Кто она для него? Или, простите, кто я была для него?
Под угрозой скандала, огласки, потери лица (а для таких, как она, это часто страшнее всего), Анна сломалась. История лилась, поначалу срывчато, потом с горьким самооправданием. Они были вместе уже почти год. Максим познакомился с ней, дочкой того самого «толстосума», на проекте ее отца. Он говорил, что Катя — это прошлое, привычка, что он не знает, как разорвать, что у них «ничего нет». Он клялся, что скоро все решит. А потом Катя забеременела, и это стало «кошмаром» и «ловушкой» для Максима.
— Он сказал, ты сама на этом настаивала, чтобы его привязать! Что ты манипулируешь им! — выпалила Анна, уже рыдая. — Он сказал, что у него с тобой ничего не было уже полгода!
Екатерина слушала, и с каждым словом ее ярость закалялась, превращаясь в нечто твердое и острое. Она была не жертвой, не «ловушкой». Она была пешкой в его грязной игре по обмену старой жизни на новую, богатую.
— Он знает, где я сегодня? — спросила Катя ледяным тоном.
—Н-нет… Он сказал, ты уедешь к родителям… что все само рассосется…
«Само рассосется». Их ребенок.
Катя посмотрела на эту рыдающую, испуганную девочку в золотой клетке, которой подарили краденого принца, и почувствовала не ненависть, а острое презрение. К ним обоим.
— Хорошо, — сказала она. — Телефон я вам вернула. А что делать с информацией на нем и с копиями… я подумаю. И вам советую подумать, Анна. Хорошенько подумать, кто на самом деле лежит рядом с вами по ночам.
Она развернулась и ушла, оставив девушку в растерянной истерике.
На улице ветер уже не казался таким холодным. Внутри все горело. Она не пошла в клинику. Она села на первую попавшуюся лавочку, достала телефон и отправила Максиму единственное сообщение:
«Встреча в парке у нашей скамьи. Через час. Только ты. Если не придешь, вся переписка и одно очень показательное видео с сегодняшнего утра полетят твоему будущему тестю. И Анне. И в общий чат твоей компании. Выбирай.»
Час был самым долгим в ее жизни. Она пережила шок, гнев, отчаяние. Но теперь на смену им пришла сила. Сила того, у кого больше нечего терять, но кто увидел истинное лицо врага.
Максим пришел. Бледный, злой, пытавшийся сохранить маску безразличия.
—Что за театр, Катя? Договорились же…
—Молчи, — отрезала она. Голос звучал чужим, металлическим. — Я все знаю. Про Анну. Про отца. Про то, как ты обо мне отзывался. Я нашла ее телефон. Я с ней говорила.
Он попытался отрицать, потом злиться, обвинять ее в слежке. Но когда она сухо пересказала детали их утреннего разговора про круассаны, из него будто вынули стержень. Он ссутулился.
— Послушай, это все не так… Я запутался, я…
—Сохрани свои оправдания для психотерапевта. Мне от тебя нужно только одно. Ты идешь со мной в банк. Сегодня же. И переводишь на мой счет половину всех наших общих накоплений, которые ты, я уверена, уже начал переводить в тени. Плюс сумму, которая покроет мои расходы на ближайший год. Я рассчитала. Вот цифра.
Она показала ему сумму на телефоне. Он ахнул:
—Это грабеж! У меня таких денег нет!
—У Анны есть. У ее папы — тем более. Объясни им, что твоя бывшая беременная невеста требует отступные за молчание. Думаю, они поймут. Или я им все объясню сама. У меня есть час. Решай.
Он смотрел на нее, и в его глазах читался животный страх — не за нее, не за ребенка, а за свой разрушающийся карточный домик благополучия. И она использовала этот страх. Это была ее сделка с дьяволом, ее путь через ад.
Через три часа деньги были на ее счету. Он переводил их с таким видом, будто отрывал от себя куски плоти. Она взяла расписку, где он добровольно и в одностороннем порядке отказывался от каких-либо прав и претензий, подтверждал перевод средств как «добровольную материальную поддержку». Юрист-подруга помогла составить текст по ходу этого кошмара.
Когда все было кончено, и он, постаревший за день на десять лет, поплелся прочь, она окликнула его в последний раз.
—Максим.
Он обернулся.
—Ты знаешь, самое мерзкое не в том, что ты меня предал. А в том, что ты пытался убить нашего ребенка трусостью. Заставив меня сделать это самой, в одиночку, с чувством вины на всю жизнь. Ты не просто подлец. Ты — ничто.
Она ушла. Не на север, в сторону клиники, а на восток, к крупному перинатальному центру. Она записалась на консультацию, на УЗИ. Сидя в очереди среди других будущих мам, она положила руку на еще плоский живот.
—Прости, что чуть не совершила ошибку, — прошептала она. — Но теперь все будет по-другому. Мы справимся. Я обещаю. Без него.
Деньги давали ей время. Время подумать, родить, встать на ноги. Ярость утихла, сменившись усталостью и новой, хрупкой, но настоящей надеждой. Она не простила. Не забыла. Но переплавила свою боль в решимость.
Через месяц она узнала от общих знакомых, что у Максима все развалилось. Анна, после долгих скандалов и выяснений, выгнала его. Скандал пополз по бизнес-кругам, репутация была испорчена. Он уехал из города.
Екатерина же через восемь месяцев родила девочку. Своими глазами. Когда она впервые взяла ее на руки, почувствовав этот теплый, доверчивый комочек жизни, она поняла: тот день в парке, тот найденный телефон и леденящее душу видео были не концом ее счастья. Это был ужасный, болезненный, но единственно верный ключ. Ключ, который открыл дверь из клетки лжи в ее настоящую, трудную, но честную жизнь. Жизнь, где ее любили без условий и предательств. Пока что — только одна маленькая девочка. Но это было самое чистое и настоящее чувство на свете.