Фильм «Только ты» (2024) можно рассматривать как современную притчу о том, как человек пытается делегировать технологиям самую болезненную и тревожную часть своей психики – выбор любимого. На поверхности это история о научном тесте, который якобы определяет «идеального партнёра», но в психологическом прочтении этот тест выступает экраном и прикрытием для бессознательных конфликтов героев. Сам по себе механизм теста почти не раскрывается, и это показательно: как и большинство наших внутренних «алгоритмов выбора», он остаётся непрозрачным, но при этом наделяется магической верой в истинность и объективность. Таким образом, Soul Connex становится не столько технологией, сколько метафорой – рационализацией собственной тяги, желания и страха, попыткой сделать выбор «по науке», чтобы избежать встречи с собственной ответственностью и с тем, чего мы сами не понимаем в себе.
Главная героиня, Лора, наглядно демонстрирует, как человек может использовать «объективный» тест, чтобы уклониться от признания собственных чувств. Её колебания между Симоном и Лукасом – классический пример внутреннего расщепления объекта: один мужчина воплощает социально одобряемую, «правильную» любовь, другой – опасную, иррациональную тягу, связанную с риском разрушения уже сложившихся связей и собственной устойчивой идентичности. Лора боится признаться себе в том, что её влечёт к Симону, потому что это признание разрушает образ её самой как «хорошей», лояльной, рациональной. Она как будто говорит себе: «Если тест выбрал Лукаса, значит, это не я хочу предать, изменить, разрушить – это всего лишь наука, статистика, судьба в обличье алгоритма». Так внешний авторитет (алгоритм) подменяет внутреннего судью (супер-Эго), и Лора получает возможность отгородиться от чувства вины за собственные желания.
В психоаналитической оптике это выглядит как своеобразный договор с совестью: «Я не несу ответственность за то, к кому меня тянет; я лишь следую указаниям высшего, более знающего инстанта». Но вытесненное желание продолжает действовать, и в отношениях с Лукасом оно проявляется в форме внутренней пустоты, нестыковки, ощущения, что всё «правильно», но не живо. С Лукасом Лора как будто живёт в сценарии о том, как должна выглядеть взрослая, благополучная, безопасная любовь – но в этом сценарии мало пространства для её реальной страсти, агрессии, тревоги, сомнения. Выбирая этого партнёра, она одновременно выбирает и отказ от части своей психики, которая связана с Симоном.
Симон, в свою очередь, представлен как человек, который бессознательно саботирует собственное счастье. Его поступок – оплатить Лоре тест, который приводит её к другому мужчине, – можно рассматривать как акт глубоко укоренённого саморазрушения. С одной стороны, он как бы протестует против алгоритма, высмеивает идею, что любовь можно просчитать и рационализировать, отстаивает спонтанность, несовершенство, человеческий фактор. Но с другой стороны, он сам становится активным участником этого механизма: предлагая Лоре сделать тест, он словно говорит себе и ей: «Я недостаточно хорош, чтобы быть тем единственным, поэтому пусть машина подтвердит или опровергнет мои худшие страхи». За этим скрывается устойчивое чувство собственной неценности и убеждённость, что его обязательно оставят, что он не имеет права претендовать на любовь полностью.
Такой внутренний сценарий можно описать как мазохистскую позицию: вместо того чтобы бороться за своё право на чувства, Симон сам подводит ситуацию к тому, что потеряет Лору, и тем самым подтверждает своё базовое верование: «Со мной так и должно происходить». Это неосознанное повторение старой травмы – возможно, детского опыта потери, отвержения или конкуренции, – где он уже играл роль того, кто уступает, отходит в сторону, отдаёт важного другого в пользу «правильного», «лучшего» соперника. В этом смысле эпизод с тестом становится не случайностью сюжета, а тщательно отыгранной психической драмой, в которой Симон заранее соглашается на проигрыш, как будто не верит в возможность иного исхода.
Лукас, человек, которого алгоритм определяет как «идеального» партнёра, выполняет особую функцию. Он не столько самостоятельный субъект в психологическом поле фильма, сколько воплощение системного симптома. Лукас создан как персонаж, полностью соответствующий набору рациональных критериев – надёжность, предсказуемость, эмоциональная зрелость, социальное одобрение, оптимальная совместимость по интересам и ценностям. Однако именно эта «идеальность» делает его фигуру в чём-то плоской для бессознательной жизни Лоры. В её внутреннем мире Лукас занимает скорее место родительского объекта – фигуры, которая обеспечивает стабильность, даёт «правильную» любовь, но не сталкивает её с тревогой собственного желания. С ним удобно и безопасно, но не остро, не угрожающе, не так, как бывает, когда встречаешь человека, который задевает твои глубинные конфликты.
С этой точки зрения алгоритм и Лукас как его продукт служат Лоре защитой от подлинного столкновения с собой. Любовь к Лукасу не предполагает сильного внутреннего кризиса: не надо всерьёз сомневаться, ревновать, рисковать, идти против норм. Всё уже сделано за неё – система выбрала и санкционировала «правильный» союз. Но любая попытка обойти травму выбора через внешнюю гарантию приводит к тому, что вытесненное желание просто уходит в тень, а не исчезает. Так в отношениях Лоры с Лукасом постоянно чувствуется фантом Симона – как симптом того, что не было осмыслено и интегрировано.
Сам алгоритм Soul Connex можно рассматривать как символическую фигуру нового всемогущего Другого – той инстанции, от которой человек ожидает, что она избавит его от боли решения. В традиционной культуре такую функцию выполняли родители, религия, социальные нормы: «Так надо, так правильно, так устроен мир». В современной логике это место занимает технология, большие данные, нейросети. Послание остаётся тем же: существует некая высшая рациональность, которая знает лучше нас, с кем нам быть, как нам жить, куда нам направить свою любовь. Психоанализ же утверждает, что никакая внешняя инстанция не способна отменить внутренний конфликт. Выбор любви всегда травматичен в том смысле, что он связан с отказом от других возможностей, с риском ошибки, с уязвимостью перед другим человеком и перед собственной тёмной, иррациональной тягой.
В любовном треугольнике Лора – Симон – Лукас легко увидеть переигровку классической эдипальной сцены, только переведённой на язык современности. Лукас занимает позицию «законной», одобренной фигуры, на стороне которой находятся социальные нормы, родители, алгоритм, разум. Симон же оказывается ближе к роли объекта тайного желания – того, кто вызывает страсть, ревность, зависть, но не вписывается в удобную картину. Когда Симон сам приводит Лору к Лукасу, в этом можно увидеть повторение детской сцены: ребёнок как будто сам уступает родителю любимого объекта (матери или отцовской любви), признавая его право быть «главным» и «законным». Так повторяется внутренний конфликт: между желанием занять место избранного и страхом перед тем, что за это придётся заплатить – чувством вины, наказанием, потерей любви.
Отдельного внимания заслуживает то, как герои обращаются со своими чувствами – или, точнее, как они не умеют этого делать. В фильме многократно показывается трудность прямого высказывания: персонажи часто избегают разговоров, говорят намёками, действуют пассивно-агрессивно, откладывают честный диалог до тех пор, пока он уже не может ничего исправить. Это можно описать термином «алекситимия» – неспособность ясно распознавать, называть и выражать свои эмоциональные состояния. В сочетании с избегающим типом привязанности это приводит к тому, что люди предпочитают дистанцироваться, рационализировать, уходить в внешние объяснения («так решил тест», «так будет лучше для всех»), вместо того чтобы признаться: «Я боюсь, я ревную, я хочу тебя, хотя не имею на это права».
Именно эта эмоциональная неграмотность, а не злой умысел или недостаток информации, приводит к наиболее разрушительным последствиям: к измене, к предательству, к затяжному самообману. Алгоритм здесь лишь усиливает уже существующую склонность перекладывать ответственность за свои чувства на внешние факторы. Там, где у персонажей могла бы возникнуть встреча – болезненная, конфликтная, но подлинная, – между ними встаёт тест как удобное алиби: «Я поступаю так не потому, что этого хочу или боюсь, а потому что так сложились обстоятельства». В итоге ни один из них до конца не присваивает себе собственную историю: они как бы живут сюжет, написанный кем-то ещё, хотя фактически этот «кто-то» – их же вытесненное бессознательное, просто перелицованное в форму кода и статистики.
Если смотреть на фильм как на психологический кейс, можно сказать, что все трое героев по-разному избегают встречи с внутренней истиной. Лора прячется за идеей «правильного» выбора и страдает от того, что её живое чувство оказывается загнанным в угол. Симон прячется за ролью жертвенного, не имеющего права на счастье, и, сам того не осознавая, организует сценарий собственного поражения. Лукас, быть может, меньше всего рефлексирует происходящее, но и его позиция не свободна: он занимает назначенное место идеального партнёра, и его уязвимость в том, что он оказывается втянут в чужую неразрешённую драму, где его собственные желания звучат тише, чем предписанная ему роль.
Таким образом, «Только ты» показывает не столько конфликт между человеком и машиной, сколько внутренний конфликт человека с самим собой, в который технология вплетается как современный символ всеведущего, но в действительности бессильного арбитра. Алгоритм не может учесть то, что определяет наши выборы на самом глубоком уровне: детские травмы, сценарии привязанности, бессознательные фантазии о себе и других, страхи близости и потери. Он может лишь придать видимость рациональности тому, что по сути остаётся иррациональным. В этом смысле фильм не только критикует слепую веру в «цифровую судьбу», но и мягко подталкивает зрителя к вопросу: где в моей собственной жизни я пытаюсь спрятаться за «так сложилось», «так надо», «так правильно», вместо того чтобы признать: «Это мой выбор, моя боязнь, моя страсть, моя ответственность»?
Психоаналитическое прочтение этой истории подводит к парадоксальному выводу: чем сильнее мы стремимся обезопасить любовь с помощью внешних гарантий, тем яснее проступает её неустранимая рискованность и непредсказуемость. Чем больше персонажи полагаются на тест, тем очевиднее становится, что настоящий конфликт происходит не между разными результатами алгоритма, а между разными частями их собственной психики – между желанием и долгом, страхом и надеждой, взрослой ответственностью и детской потребностью быть безусловно любимым. И пока эти внутренние части не вступят друг с другом в честный диалог, никакой «идеальный» партнёр или «совершенный» алгоритм не смогут избавить от боли выбора – потому что сама эта боль и есть признак того, что выбор по‑настоящему наш.
Автор: Алена Фетисенко
Психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru