— Бабушку мы с собой не потащим, это даже не обсуждается, она там только атмосферу испортит своим видом!
— Жанна, тише ты, услышат соседи, — шикнул мужской бас, но в голосе не было осуждения, лишь опаска.
— А что «Жанна»? Что «Жанна»?! Вадим, мы за коттедж отвалили сто пятьдесят тысяч за две ночи! Там будет сауна, бассейн, караоке, фейерверки! И что, посреди этого праздника жизни будет сидеть твоя мама с тонометром и запахом корвалола? Нет уж, увольте. Я хочу отдыхать, пить просекко и танцевать на столе, а не бегать за ней с ложкой каши!
Семейный совет напоминал заседание военного трибунала. В роли обвиняемых были совесть и мораль, и, судя по всему, их собирались расстрелять без суда и следствия.
В просторной гостиной родительской квартиры, обставленной дорогой итальянской мебелью, собрался «ближний круг».
Дядя Вадим, старший брат моего отца, нервно барабанил пухлыми пальцами по столешнице из красного дерева. Его жена, тетя Жанна, сверкала бриллиантами и гневом, поправляя идеально уложенную прическу. Мои родители, Олег и Марина, сидели на диване, виновато опустив глаза в пол, словно двоечники перед директором школы.
А я, Алина, стояла у окна, спиной к ним, и чувствовала, как внутри закипает холодная, ядовитая злость. Мне было двадцать пять, я работала графическим дизайнером, жила отдельно и, к счастью, не зависела от этого террариума финансово.
— Ну, мы же не можем ее просто бросить одну... — вяло подал голос мой папа, Олег. Он всегда пасовал перед напором старшего брата и его "бизнес-леди" жены.
— Почему бросить? — Вадим тут же подхватил подачу жены. — Не передергивай. Мы ей холодильник забьем. Нарежем сыра, колбаски, холодца купим в кулинарии, дорогого, заметь! Хлеба свежего. Включим телевизор на Первый канал. Она в десять вечера уже десятый сон видит. Что ей с нами делать? Мучиться от шума? Да у нее давление скакнет от басов, нам же потом скорую в лес вызывать! Это забота о ней, Олег, забота!
— Вадим прав, — поддакнула моя мама, Марина, нервно теребя край блузки. — Нас еще Синицыны пригласили в ресторан второго числа, там дресс-код, программа... Мы думали, может, вы ее возьмете...
— Здрасьте, приехали! — всплеснула руками Жанна, и ее массивные золотые браслеты звякнули, как кандалы. — Мы, значит, должны няньками работать, пока вы по ресторанам ходите? У нас тоже планы! Мы заслужили этот отдых, Вадик пахал как вол весь год!
Повисла тишина. Тягучая, липкая, стыдная. Казалось, даже воздух в комнате стал тяжелым от их эгоизма. Софье Павловне, моей бабушке, было восемьдесят три.
Она была в здравом уме, ходила своими ногами, но для этих людей она стала «неликвидным активом», обузой, старым чемоданом без ручки.
— Значит, решено, — резюмировал дядя Вадим, хлопнув ладонью по столу. — Мать остается дома. Заедем к ней первого числа к вечеру, завезем торта кусок. Ничего с ней не случится за сутки. Чайник электрический, сама включит. Газ перекроем от греха подальше, пусть в микроволновке греет. Все, вопрос закрыт. Давайте лучше обсудим меню. Жанна, ты икру черную заказала?
Я резко развернулась от окна. Меня трясло.
— Вы себя слышите вообще? — мой голос прозвучал неожиданно громко и жестко. — Вы обсуждаете живого человека, вашу мать, как старую мебель, которую некуда деть на время ремонта!
Все уставились на меня. Тетя Жанна скривила губы в снисходительной усмешке.
— Ой, Алина, только не надо этого юношеского максимализма. Вырастешь, поймешь. Старикам нужен покой. Ей этот наш шум-гам не нужен. Ей лучше в тишине.
— Ей нужно внимание! — я сделала шаг к столу. — Она вас ждет. Она мне вчера звонила, рассказывала, что достала свою фирменную скатерть с кружевом. Что напекла пирогов с рыбой и капустой. Спрашивала, кто что будет пить. Она ждет семью! А вы ей — контейнеры из кулинарии?!
— Ну вот и едь к ней, раз такая правильная, — фыркнул дядя Вадим, наливая себе коньяк. — Спасительница нашлась. Тебе же все равно делать нечего, ты же со своим этим... художником рассталась? Вот и составишь бабке компанию. А нам не мешай отдыхать.
Я посмотрела на них. На лоснящееся лицо дяди Вадима. На хищный прищур тети Жанны. На растерянных, жалких родителей, которые предпочли предать мать, лишь бы не ссориться с «успешной» родней.
— Знаете что... — я выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение и приходит ледяное спокойствие. — А я поеду. Я не оставлю ее одну. И знаете, мне вас жаль. Честно. Вы нищие. Духовно нищие люди.
— Хамка! — взвизгнула Жанна. — Вадим, ты слышишь, как она с нами разговаривает?!
— Слышу, — буркнул дядя. — Ну и пусть валит. Нам же проще. Проблема решена, совесть чиста. Ленка... тьфу, Алина, прикрывает тылы. Молодец, племяшка. Уважаю. Ключи есть? Вот и отлично.
Я вышла в прихожую, схватила пальто и сумку. За спиной уже слышался звон бокалов и веселый смех тети Жанны. Они праздновали. Праздновали избавление от "проблемы".
Я хлопнула дверью так, что, казалось, стены этого элитного жилого комплекса содрогнулись.
На улице мела метель. Предновогодняя Москва стояла в десятибалльных пробках, все сверкало, мигало, переливалось. Люди тащили елки, пакеты с мандаринами, спешили домой, к теплу.
Я вызвала такси, но ждать пришлось бы сорок минут. Плюнула, пошла к метро. В голове пульсировала одна мысль: успеть. Успеть купить все самое лучшее.
Я зашла в дорогой гастроном. Набрала деликатесов на половину зарплаты: настоящую камчатскую икру, сырокопченую колбасу, которую бабушка обожала, но никогда себе не позволяла, ананас, мандарины без косточек, огромный торт «Наполеон» ручной работы и бутылку коллекционного французского шампанского.
Дом бабушки находился в тихом центре. Это была старая, монументальная «сталинка» с высоченными потолками, широкими лестницами и запахом истории в подъезде.
Лифт, конечно же, не работал. Я тащила тяжелые пакеты на третий этаж, и сердце колотилось где-то в горле.
Позвонила в дверь. Длинный, требовательный звонок.
Тишина. Потом шаркающие шаги. Щелчок глазка.
— Кто там? — голос бабушки звучал настороженно и как-то совсем слабо.
— Бабуля, это я! Алина! Открывай, Дед Мороз пришел, подарки принес!
Щелкнул замок, лязгнула цепочка. Тяжелая дубовая дверь распахнулась.
Софья Павловна стояла в нарядном платье — темно-синем, бархатном, с кружевным воротничком. Седые волосы аккуратно уложены в прическу. Но в глазах... В ее выцветших серых глазах стояла такая тоска, такая бездонная боль, что я чуть не выронила пакеты.
Увидев меня, она вздрогнула. Испугалась.
— Алиночка? — прошептала она. — Случилось что? Забыли что-то? Вадим... он прислал тебя забрать что-то? Я там, в коридоре, коробку с елочными игрушками приготовила, старыми, немецкими, Жанна просила...
— Ничего они не просили, бабуль, — я перешагнула порог и с грохотом поставила пакеты на пол. — Я к тебе приехала. Праздновать. Мы с тобой вдвоем будем зажигать. Ты как, готова?
Она замерла. Посмотрела мне за спину, на темную лестничную клетку.
— А... остальные? Вадик? Ира? Папа твой?
— А у них дела, бабуль. Бизнес, встречи, корпоративы. Скукотища, в общем. А у нас с тобой — настоящая вечеринка. Шампанское, ананасы и «Ирония судьбы».
Бабушка прижала сухую ладошку ко рту. Ее плечи мелко затряслись.
— Господи... Внученька... А я ведь... Я ведь накрыла... А Вадим позвонил утром, сказал — не приедем. Сказал, заняты очень. Я думала... Думала, так и встречу. С телевизором.
Она заплакала. Не громко, а так, как плачут люди, привыкшие к одиночеству — беззвучно, глотая слезы. Я обняла ее, такую маленькую, хрупкую, пахнущую лавандой и старой пудрой "Красная Москва".
— Ну все, все, отставить сырость! — скомандовала я, шмыгая носом. — У нас Новый год или где? Разбирай пакеты, я сейчас переоденусь!
Квартира бабушки была как музей. Музей любви и памяти. Высокие потолки с лепниной, старинный буфет с резными дверцами, огромный круглый стол под абажуром с бахромой.
На столе — белоснежная накрахмаленная скатерть, хрусталь, сверкающий в свете гирлянды. И пироги. Гора румяных, пышных пирогов, от запаха которых кружилась голова.
Вечер пролетел как один миг. Мы не просто сидели — мы говорили. Впервые за много лет я по-настоящему слушала её. Не вежливое «угу» в трубку, а живой диалог.
Она рассказывала, как дедушка, полковник авиации, ухаживал за ней в пятидесятых. Как они получали эту квартиру от Министерства обороны.
Как Вадим в детстве украл у нее кошелек, чтобы купить жвачки, и как она его не наказала, а плакала всю ночь на кухне, боясь, что вырастит преступника.
— Знаешь, Алина, — сказала она вдруг, когда до курантов оставалось полчаса. Мы сидели на диване, поджав ноги, и пили чай с тортом. — Я ведь не глупая. Я все вижу.
Она посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом.
— Я знаю, что они не «заняты». Я знаю, что я им мешаю. Вадим давно на эту квартиру зубы точит. Месяц назад приводил какого-то мужчину, пока я в поликлинике была. Соседка, Вера Петровна, видела. Они заходили, Вадим руками размахивал, показывал, где стены ломать будет. «Тут, — говорит, — студию сделаем, бабка все равно не жилец, а место золотое, миллионов пятьдесят стоит».
У меня похолодело внутри. Кусок торта встал поперек горла.
— Он так сказал? «Не жилец»?
— Сказал, — спокойно кивнула бабушка. — И Жанна его подзуживает. Ей, видишь ли, их загородный дом мал, хочет квартиру в центре для сдачи, или племяннице своей подарить. А родители твои... Эх, Олег хороший, но мягкий, как воск. Вадим из него веревки вьет.
Она встала, подошла к старому секретеру, открыла тайник за ложной панелью. Я даже не знала, что он там есть.
Достала плотную папку и небольшую бархатную коробочку.
— Я, Алина, может и старая, но из ума не выжила. Я своих детей люблю, но подлость не прощаю. Даже родной крови.
Она положила передо мной папку.
— Это тебе.
— Что это? — я открыла папку. Гербовая бумага. Печати. Договор дарения.
— Квартира. Я оформила дарственную на тебя еще три недели назад. Вызвала нотариуса на дом, платного, проверенного. Прошла освидетельствование у психиатра в тот же день, чтобы справка была «железная». Чтоб ни одна собака не подкопалась, что бабка «ку-ку». Теперь хозяйка здесь ты. Официально.
Я смотрела на документы и не могла поверить своим глазам. Трехкомнатная сталинская квартира в центре Москвы. Целое состояние.
— Бабуль... Они же меня со свету сживут...
— Не сживут. Кишка тонка. А это, — она открыла бархатную коробочку. Там, на черном шелке, лежало колье. Старинное, тяжелое, с крупными изумрудами и бриллиантами. — Это прабабушкино приданое. Графское. В войну голодали, но не продали. Берегли для черного дня или для большого счастья. Я вижу, ты девочка честная. Добрая. Ты одна сегодня приехала. Не за наследством, а ко мне.
Она застегнула колье у меня на шее. Камни были холодными, но грели душу.
— Носи, моя хорошая. И никому не давай в обиду ни себя, ни память нашу.
Мы встретили Новый год под бой курантов, чокаясь хрустальными бокалами. И я чувствовала себя не просто внучкой, а воином, которому вручили меч и щит перед главной битвой.
Битва состоялась первого января.
Около двух часов дня в дверь начали долбить. Не звонить, а именно долбить кулаком.
Мы с бабушкой переглянулись. Она выпрямила спину, поправила очки.
— Открывай, Алина. Пора.
Я открыла дверь. На пороге стоял «табор». Дядя Вадим, помятый, с красными глазами и явным амбре. Тетя Жанна, злая как фурия, с размазанной тушью. Родители плелись сзади, неся какие-то пакеты с объедками.
— О, Алинка! — гаркнул Вадим, вваливаясь в прихожую не разуваясь. Грязный снег с его ботинок полетел на паркет. — Ты еще здесь? Живая? Героиня! Ну что, бабка не достала тебя своими историями про Сталина?
— Разуйся, — тихо сказала я.
— Чего? — Вадим опешил. — Ты как с дядей разговариваешь? Ладно, проехали. Мать, привет! Мы тут решили заехать, поздравить. И дело есть.
Они прошли в зал, плюхнулись на диваны, словно хозяева жизни. Жанна брезгливо оглядела стол.
— Ой, опять эти пироги... Софья Павловна, у вас в квартире запах, как в столовой. Проветривать надо.
— Слушай, мать, — начал Вадим, даже не спросив, как у бабушки здоровье. — Мы тут с Жанной и Олегом обсудили... У Жанниной племянницы, Катьки, свадьба скоро. Жить молодым негде. А тебе эта квартира велика. Три комнаты! Зачем тебе одной три комнаты? Коммуналка бешеная, убирать тяжело...
Бабушка сидела в своем кресле, величественная, как королева Англии. Я встала за ее спиной, положив руки ей на плечи.
— И что вы предлагаете? — ледяным тоном спросила бабушка.
— Вариант — бомба! — оживился Вадим. — Мы нашли тебе однушку. В Бирюлево. Первый этаж, окна во двор, тихо, зелень. Ремонт свежий, "муниципальный". Перевезем тебя туда, наймем соцработника, будет продукты носить. А эту хату продадим. Деньги поделим: нам на развитие бизнеса, племяннице на ипотеку, ну и Олегу машину поменяем, а то ездит на старье. Всем выгодно!
— Всем? — переспросила я.
— Конечно! — встряла Жанна. — Бабушке покой нужен, а тут центр, шум, газы. А там воздух!
— А вы не охренели? — спросила я громко и отчетливо.
В комнате повисла тишина. Дядя Вадим начал медленно багроветь.
— Ты... Ты что себе позволяешь, соплячка?! Ты чьи деньги считаешь?! Взрослые люди решают вопросы недвижимости! Твое место — молчать и слушать!
— Нет, Вадим, — голос бабушки прозвучал неожиданно сильно. — Это твое место — молчать. И слушать.
Она кивнула мне. Я взяла со стола папку и бросила ее на колени дяде Вадиму.
— Читай. Вслух.
Вадим недоуменно открыл папку. Пробежал глазами первый лист. Его лицо вытянулось, потом пошло пятнами. Руки затряслись.
— Это... Это что такое? — прохрипел он. — Дарственная? Двадцать пятое декабря? На... на Алину?!
— Что?! — взвизгнула Жанна, выхватывая бумаги. — Быть не может! Это подделка! Вы с ума сошли?! Мама, вы что натворили?! Вы нас обокрали! Это наше наследство!
— Это не ваше наследство, — отчеканила я. — Это квартира бабушки. И она вправе распоряжаться ей, как хочет. Теперь собственник я.
— Ах ты гадина! — заорал Вадим, вскакивая. — Подсуетилась! Окрутила бабку! Воспользовалась, что мы заняты были! Опоила ее чем-то?! Я тебя засужу! Я признаю сделку недействительной! Я докажу, что мать была в маразме!
— Не трудись, сынок, — спокойно сказала Софья Павловна. — Там, на второй странице, посмотри. Справка от психиатра. Официальная. И видеозапись нотариальной сделки есть. И свидетель — нотариус. Я знала, что ты гнилой человек, Вадим. Знала, что ты родную мать дурой выставишь ради денег. Поэтому подготовилась.
Вадим рухнул на диван, хватая ртом воздух. Жанна истерично рыдала, комкая край скатерти. Мои родители сидели бледные как мел.
— За что, мама? — прошептал папа. — Мы же...
— А за то, Олег, — ответила бабушка, глядя на него с грустью. — Что ты позволил им меня живьем похоронить. Ты молчал, когда они меня в Бирюлево отправляли. Ты молчал, когда они меня "неликвидом" называли. Ты предал меня, сынок. А Алина — нет.
— Вон отсюда, — сказала я тихо, но так, что вздрогнули стекла.
— Что? — подняла голову Жанна, тушь текла по ее щекам черными ручьями. — Ты нас выгоняешь? Из дома матери?
— Из моего дома, — поправила я. — Вон. И мусор свой заберите.
— Ты пожалеешь! — орал Вадим, пока я выталкивала его в прихожую. — Ты ни копейки от нас не получишь! Ты для нас умерла!
— И слава богу, — ответила я и захлопнула дверь перед его носом.
Щелкнул замок. Два оборота.
В квартире снова стало тихо. Только старинные часы с маятником мирно тикали в углу.
Я сползла по двери на пол. Ноги дрожали.
— Бабуль, ты как? — спросила я, боясь поднять глаза.
Софья Павловна подошла ко мне. Ее шаги были легкими, спина — прямой. Она протянула мне руку, помогая встать.
— Я? Я великолепно, Алиночка. Я словно лет двадцать сбросила. Давно надо было этот гнойник вскрыть. Пойдем-ка, у нас там еще «Наполеон» не резанный. И чай остывает.
Прошло три года.
Бабушка живет со мной. Точнее, мы живем вместе в этой огромной, светлой квартире. Мы сделали ремонт — не тот варварский «евро», который хотел Вадим, а настоящую реставрацию.
Восстановили лепнину, отциклевали паркет, обновили мебель. Бабушка расцвела. Оказалось, что когда ты нужен и любим, старость отступает. Она завела блог в интернете, пишет мемуары о жизни жены офицера, и у нее тысячи подписчиков.
С родственниками мы не общаемся. Вадим пытался судиться, потратил кучу денег на адвокатов, но проиграл все суды в пух и прах. Справка и видеозапись сработали безупречно.
Жанна ушла от него через полгода, когда его бизнес прогорел. Папа звонит иногда, поздравляет с праздниками, голос у него виноватый и грустный, но приехать не решается. Стыдно.
А то колье... Я надела его только один раз — на открытие своей дизайн-студии. И когда я смотрела в зеркало, я видела за своей спиной не просто отражение, а силуэт бабушки, которая гордо улыбалась мне.
Мораль сей истории проста, как три копейки: любите своих стариков. Не за квадратные метры, а за то, что они есть.
Потому что карма — дама с отличным чувством юмора и очень хорошей памятью. И иногда она бьет наотмашь не кнутом, а дарственной на квартиру в центре Москвы.