— Я не буду гасить ипотеку в этом месяце. У Толяна юбилей, пятьдесят лет мужику. Мы скидываемся на квадроцикл. Это святое, Ленка, ты должна понять.
Сергей стоял перед зеркалом в прихожей, придирчиво поправляя узел галстука. На нем был его лучший костюм, который я, между прочим, забрала из химчистки только вчера вечером, отстояв очередь после работы. От него пахло дорогим одеколоном — моим подарком на Новый год, и самодовольством.
Я замерла с половой тряпкой в руках. Грязная вода с нее капнула на ламинат, но мне было все равно. В ушах зазвенело.
— Сереж, ты шутишь? — мой голос прозвучал глухо, словно из бочки. — Платеж послезавтра. Двадцать восемь тысяч. У меня на карте осталось пять, до аванса две недели. Если мы не заплатим, пойдут пени, испортим кредитную историю. Ты же обещал, что с этой шабашки закроешь платеж!
Он поморщился, не оборачиваясь.
— Ой, ну не начинай, а? Зудишь и зудишь, как комариха. Я же сказал — юбилей. Это статус, Лена. Там будут серьезные люди. Мне что, как лоху с конвертиком в три тысячи прийти? Сказал же — не буду платить.
— А жить мы где будем? — я выпрямилась, чувствуя, как в груди поднимается горячая, тяжелая волна. — Банку плевать на статус Толяна.
Сергей наконец соизволил повернуться. В его глазах читалось искреннее раздражение тем, что я смею портить ему праздник своими глупыми проблемами.
— Лен, ну ты же умная баба. Позвони своим. У тещи пенсия на книжке копится, тесть еще подрабатывает сторожем. Займи у них тридцатку. Скажи, на лекарства надо или там... сапоги порвались. Они же для единственной дочери ничего не пожалеют. А я потом, может быть, отдам. С следующего объекта.
— Занять у родителей? — я переспросила, не веря своим ушам. — У пенсионеров? Мама откладывает на операцию на глаза, папа в свои семьдесят в ночь ходит охранять склад, чтобы эти копейки собрать! А я должна у них взять, чтобы ты с алкашами на квадроцикле катался?
— Не с алкашами, а с элитой района! — рявкнул Сергей, мигом теряя лоск. — И не смей так про моих друзей! Твои родители и так на всем готовом живут, квартиру им государство дало, а мы тут горбатимся. Не убудет от них. Всё, я опаздываю. Рубашку мне погладила запасную? Вдруг обольюсь.
Он отвернулся и начал рыться в комоде, вышвыривая мои аккуратно сложенные вещи на пол.
Я смотрела на его широкую спину, обтянутую дорогой тканью, и меня накрыло осознание. Страшное, но отрезвляющее. Я живу не с мужем. Я живу с огромным, прожорливым клещом.
Последние три года превратились в какой-то бесконечный день сурка. Я — главный бухгалтер в крупной фирме. Мой день начинается в шесть утра: готовка завтрака, сборы, дорога по пробкам, нервотрепка с отчетами, дорога домой, магазин, тяжелые пакеты, готовка ужина, уборка.
А Сергей... Сергей у нас «свободный художник». Он называет себя прорабом, но по факту — посредник, который берет заказы на ремонт и перепродает их бригадам. Деньги у него то густо, то пусто. Чаще пусто. А когда густо — они исчезают с космической скоростью: на «представительские расходы», на запчасти для его старой БМВ, на посиделки в бане.
Квартира, в которой мы живем, в ипотеке. Оформлена на меня, плачу в основном я. Он вносит свою лепту раз в три-четыре месяца, и каждый раз преподносит это как подвиг Геракла.
В квартире царил вечный хаос, создаваемый одним человеком. На журнальном столике уже третий день красовалась башня из коробок от пиццы — он заказывал их, пока я была на работе, потому что «борщ надоел». Под диваном валялись носки, скрученные в улитки. В раковине — гора посуды с присохшей гречкой. Он поел, но даже не замочил тарелку.
— Ты где рубашку дела? — гаркнул он, раскидывая мое белье. — Я спрашиваю, где белая в полоску?
— В корзине для грязного, — тихо сказала я. — Ты её надевал позавчера, когда ездил «договариваться» и вернулся с пятном от коньяка.
— Так постирать сложно было? — он со злостью захлопнул ящик, чуть не прищемив торчащий рукав моей блузки. — Хозяйка, блин. Весь день на работе штаны протираешь, а мужу рубашку постирать не можешь. Ладно, в этой пойду. Дай мне пять тысяч на такси и на цветы жене Толяна.
— У меня нет, — сказала я.
— В смысле нет? Аванс же был.
— Аванс ушел на продукты, коммуналку и твои запчасти, Сергей. На карте пять тысяч. Это на проезд и еду мне на две недели.
Он подошел ко мне вплотную. От него пахло смесью дорогого парфюма и вчерашнего перегара, который он безуспешно пытался заглушить мятной жвачкой.
— Лен, не беси меня. Я знаю, что у тебя есть заначка. В той шкатулке, где ты свои побрякушки хранишь. Доставай. Мне перед пацанами стремно будет без цветов.
У меня похолодело внутри. В шкатулке лежали сто долларов — неприкосновенный запас, который подарил мне папа на день рождения со словами «Купи себе что-то лично для себя, дочка». Я берегла их. Просто чтобы знать, что у меня есть хоть что-то свое.
— Ты лазил в мои вещи? — спросила я шепотом.
— Я искал зажигалку! — он небрежно махнул рукой. — И вообще, у нас семья, бюджет общий. Что твое — то мое. Давай сюда сотку, я разменяю в обменнике.
— Нет.
Он усмехнулся. Недобро так, криво.
— Что значит «нет»? Ты сейчас встанешь и принесешь мне деньги. Или ты хочешь, чтобы я сам все перевернул? И вообще, звони матери. Пусть переводит на карту. Скажи, что срочно. Придумай что-нибудь! Скажи, что я в аварию попал, они же трясутся над тобой, сразу скинут.
— Ты предлагаешь мне врать родителям, пугать их до смерти, чтобы ты мог погулять?
— Я предлагаю тебе решить проблему! — заорал он, и лицо его пошло красными пятнами. — Я мужик, мне нужно расслабиться! Я пашу как вол! А ты, курица, только и можешь, что деньги считать. Жалко ей для мужа... Родители твои вообще зажились, квартиру трехкомнатную занимают, могли бы разменять и нам помочь ипотеку закрыть, а они сидят на метрах, как собаки на сене!
Это стало точкой. Нет, не точкой. Взрывом.
Слова про родителей, про мою маму, которая прошлую зиму ходила в старом пальто, чтобы купить нам мультиварку, про папу, который с больными ногами дежурит ночами...
Я посмотрела на него. На его сытое, наглое лицо. На этот галстук. И вдруг увидела не мужа, а чужого, омерзительного человека, который оккупировал мою жизнь.
— А ну пошел вон, — сказала я. Спокойно. Даже слишком спокойно.
— Чего? — он опешил, даже рот приоткрыл.
— Вон пошел. На юбилей, к Толяну, к черту на рога. Уходи.
— Ты не борзей, — он шагнул ко мне, нависая. — Я сейчас уйду, но вернусь поздно. И если не будет ужина и денег на столе — пеняй на себя.
Он развернулся и пошел к выходу, уверенный в своей безнаказанности. Обулся, громко топая.
— Ключи дай от машины, — бросил он через плечо. — Я же пить буду, машину там оставлю, завтра заберу.
Машина тоже была моя. Куплена в кредит еще до брака, но ездил на ней он. «Тебе на метро удобнее, там пробок нет», — говорил он.
— Ключи лежат на тумбочке, — соврала я. Они лежали у меня в кармане домашнего халата.
Он пошарил рукой по тумбочке.
— Нету тут! Ленка, не тупи!
Я молчала. Я стояла посреди комнаты и смотрела на тот бардак, который он устроил, пока искал рубашку. Мое белье на полу. Мои любимые книги, сдвинутые в кучу, чтобы поставить чашку с кофе.
— Слышь! — он зашел в комнату в уличной обуви. Прямо по чистому полу, который я только что мыла. Грязные следы пропечатались на светлом ламинате. — Ты оглохла? Ключи давай!
И тут он увидел шкатулку. Она стояла на комоде.
— А, вот же она! — он хищно улыбнулся и схватил шкатулку. — Сама не даешь, сам возьму. И баксы, и цепочку твою золотую. В ломбард сдам, если матери позвонить жмешься. Будешь знать, как мужа без денег оставлять.
Он открыл шкатулку, выгреб оттуда купюру и мою золотую цепочку с кулоном — подарок бабушки. Сунул в карман.
— Всё, бывай. Жди к утру.
Он развернулся и, шаркая грязными ботинками, вышел в коридор. Хлопнула входная дверь.
Я стояла и смотрела на пустую шкатулку. Внутри что-то оборвалось. Словно лопнула струна, которая держала меня все эти годы в напряжении. Страх ушел. Жалость ушла. Осталась только ледяная, кристально чистая ярость.
Я подбежала к окну. Через минуту он вышел из подъезда. Поняв, что ключей от машины нет, он со злостью пнул колесо моей «Тойоты», достал телефон и, видимо, вызвал такси.
У меня было примерно четыре часа. Может, пять, пока он не напьется и не решит вернуться.
Я не стала плакать. Я включила музыку — рок, погромче. И начала действовать.
Первым делом я достала из кладовки большие черные мешки для строительного мусора. 120 литров. Самые прочные.
Я зашла в спальню и открыла его половину шкафа. Костюмы, рубашки, джинсы — всё летело в мешки единым комом. Я не складывала. Я трамбовала. Вместе с вешалками. Дорогие туфли полетели туда же, вперемешку с грязными носками из-под дивана.
Его игровая приставка. «Сонька», которую он купил с денег, отложенных на ремонт ванной. Я выдернула шнуры. Приставка полетела в мешок. Сверху я бросила его коллекцию дисков.
В ванной я сгребла с полки все его флаконы, бритву, зубную щетку. Щеткой я предварительно прошлась по ободку унитаза — детское, глупое мщение, но мне стало легче. Всё это тоже отправилось в черный полиэтилен.
Через сорок минут в коридоре стояли пять огромных, туго набитых мешков.
Я вытащила их на лестничную площадку. Лифт не работал, но я, охваченная адреналином, стащила их вниз на первый этаж, к почтовым ящикам. Пусть забирает оттуда. Или пусть бомжи разбирают. Мне было плевать.
Вернувшись в квартиру, я закрыла дверь на все замки. Но этого было мало.
Я нашла в интернете круглосуточную службу по вскрытию и замене замков.
— Мастер будет через двадцать минут, — ответил бодрый голос диспетчера.
Пока я ждала мастера, я сделала еще несколько звонков.
Первый — в банк.
— Я хочу заблокировать дополнительную карту, выпущенную на имя Сергея... Да, утеряна. Нет, восстанавливать не буду. И еще, отмените доверенность на пользование счетом, если она есть.
Второй — родителям.
— Мам, привет. Послушай меня внимательно. Сейчас, возможно, будет звонить Сергей. Просить денег, говорить, что я в больнице, что у нас беда, что угодно. Ни копейки. Слышишь? Ни копейки. Посылай его матом. Мы разводимся. Я потом всё объясню. Я вас люблю.
Третий — самому Толяну. Номер юбиляра был у меня в записной книжке, мы когда-то пересекались на шашлыках.
— Анатолий, здравствуй. Это Лена, жена Сергея. Передай, пожалуйста, своему другу, что домой он может не возвращаться. Его вещи в подъезде на первом этаже. И скажи ему, что я написала заявление в полицию о краже золота и валюты. Если он не вернет всё завтра до обеда, ход делу будет дан. С днём рождения тебя.
Я сбросила вызов, представляя лицо Сергея, когда Толян передаст ему трубку или включит громкую связь.
Приехал мастер. Веселый мужичок быстро высверлил старую личинку и поставил новую, дорогую, с броненакладкой.
— Надежный? — спросила я.
— Танком не выбьешь, хозяйка. А от кого обороняемся?
— От паразитов, — улыбнулась я.
Когда за мастером закрылась дверь, я почувствовала странную пустоту. Но это была не та пустота одиночества, которой пугают женщин. Это была пустота чистого листа.
Я прошлась по квартире. Собрала разбросанные им коробки от пиццы. Вымыла пол там, где он натоптал. Открыла окна, чтобы выветрить запах его одеколона.
Потом я зашла в приложение доставки еды. Я смотрела на меню и понимала, что могу заказать всё, что хочу. Мне не нужно экономить на себе, чтобы купить ему пиво. Мне не нужно откладывать на его запчасти.
Я заказала огромный сет роллов с угрем — Сергей их ненавидел, называл «сырой рыбой для кошек». И бутылку хорошего, дорогого вина.
Через час я сидела на кухне. Окна были открыты, впуская свежий ночной воздух. На столе горела свеча. Я макала ролл в соевый соус и чувствовала вкус свободы.
Телефон разрывался. Сергей звонил уже раз двадцать. Сначала шли смс с угрозами: «Ты сдохнешь, тварь», «Открой, я дверь вынесу». Потом пошли мольбы: «Ленчик, ну ты чего, ну перебрал», «Прости, верни вещи».
Я смотрела на светящийся экран и не чувствовала ничего. Ни страха, ни жалости. Я просто перевернула телефон экраном вниз.
В дверь начали ломиться. Глухие удары, пьяный ор.
— Лена! Открой! Я тут прописан! (Он врал, прописан он был у мамы).
— Верни вещи, там паспорт!
— Люди, помогите, жена с ума сошла!
Я спокойно допила бокал, подошла к двери и громко, отчетливо сказала:
— Сергей, я вызвала наряд полиции. Сказала, что неизвестный пьяный мужчина ломает дверь и угрожает расправой. Они будут через пять минут. У тебя в кармане моё золото. Как думаешь, что с тобой сделают в обезьяннике?
За дверью наступила тишина. Потом послышался быстрый топот вниз по лестнице и отборный мат.
Я улыбнулась, закрыла вторую задвижку и вернулась к недоеденным роллам.
Завтра я подам на развод. Завтра я поменяю фамилию обратно на свою. Завтра я заплачу ипотеку — займу у подруги, но не у родителей, и отдам с аванса. Потому что теперь весь мой аванс — мой.
А сегодня... сегодня я праздную свой собственный юбилей. Юбилей начала новой жизни. Без паразитов.
А как бы вы поступили: простили бы ради "сохранения семьи" или выставили бы такого мужа за порог без сожалений? Пишите в комментариях, обсудим!