Ее звали Насреддиной-ханум, и в этом имени звучало обещание, что она не только сможет научить ишака читать, но и заставит животное цитировать лирику Хайяма, глядя на ее лодыжки. А любой мужчина добровольно покорится за право узнать, какие еще «уроки мудрости» припасены в ее корзинке.
Насреддина-ханум никогда не лгала. Она просто заставляла любого мужчину желать быть обманутым, лишь бы эта женщина продолжала делиться с ним своей «мудростью»!
Вот лишь один день из жизни нашей героини.
Насреддина-ханум поправила съехавший на лоб изумрудный платок и сердито пришпорила своего верного осла. Осел, привыкший к капризам хозяйки, лишь фыркнул, обдав пылью проходящего мимо стражника.
– Эй, почтенная! – окликнул ее пузатый торговец шелками у городских ворот. – Говорят, ты за одну монету можешь обучить истине даже камни. Что же ты скажешь о любви?
Насреддина-ханум прищурила свои подведенные сурьмой глаза, в которых плясали искорки лукавства. Она медленно потянулась, так что тонкий шелк ее камиза опасно натянулся на груди, заставив торговца судорожно сглотнуть.
– Любовь, о почтенный, подобна спелому персику в жаркий полдень, – пропела она голосом, в котором слышалось шуршание простыней. – Сначала ты любуешься его бархатистой кожей, потом боишься прикоснуться, чтобы не оставить следа, а в итоге... в итоге ты вонзаешь в него зубы, и сладкий сок течет по твоему подбородку, заставляя забыть о молитве.
Торговец покраснел до корней волос.
– Но... но закон говорит, что это греховно – так думать о персиках!
Насреддина-ханум спрыгнула с осла, и колокольчики на ее щиколотках отозвались призывным звоном. Она подошла к торговцу почти вплотную, так что он почувствовал аромат сандала и мускуса, исходящий от ее кожи.
– Послушай, – шепнула она ему прямо в ухо, обжигая дыханием. – Когда мой муж спросил меня, почему я так долго выбираю на рынке баклажаны, ощупывая каждый из них, я ответила ему: «Дорогой, я просто проверяю, достаточно ли они тверды, чтобы выдержать тяжесть моих кулинарных фантазий». Он был доволен моим усердием. А ты почему дрожишь?
– Я... я просто вспомнил, что забыл закрыть лавку, – пролепетал бедняга, пятясь назад.
Насреддина звонко рассмеялась, вскочила в седло задом наперед и похлопала осла по крупу.
– Вот так и весь мир! – крикнула она, удаляясь. – Все хотят вкусить плод, но все боятся испачкать руки соком. Помни: если истина голая, это еще не значит, что ее нужно стыдиться. Иногда ее просто нужно правильно... приласкать!
И, подмигнув обалдевшей толпе, Насреддина скрылась в облаке пыли, оставив после себя множество нескромных мыслей.
Насреддина остановилась у городского фонтана, где стайка молодых джигитов состязалась в красноречии и силе. Завидев ее, самый рослый и дерзкий из них, по имени Касим, загородил дорогу ослу.
– О, мудрейшая из женщин! – с издевкой поклонился он, поправляя пояс, подчеркивающий его узкие бедра. – Мы тут спорим: что в женщине самое глубокое? Ее сердце, ее ум или ее кошелек?
Насреддина неспешно слезла с седла. Она медленно стянула с рук тонкие перчатки из козьей кожи, обнажая пальцы с ярко-красными ногтями. Касим невольно проследил за ее движениями, забыв, о чем спрашивал.
– Самое глубокое в женщине, мой юный друг, – Насреддина подошла к нему так близко, что кончик ее остроносой туфли коснулся его сапога, – это ее тайна. Она глубже колодца в пустыне, и если ты решишь в него заглянуть, тебе не хватит никакой веревки.
Она провела указательным пальцем по его расшитому жилету, спускаясь чуть ниже пряжки.
– Но, видишь ли, в чем беда... Мужчины часто путают глубину с жаждой. Они прыгают в колодец, надеясь напиться, а потом удивляются, почему их выносит обратно на поверхность – мокрых, обессиленных и... совершенно безоружных.
Толпа парней прыснула со смеху. Касим, чье лицо теперь цветом напоминало спелый гранат, попытался вернуть себе достоинство:
– Но мудрецы говорят, что женщина – это книга!
– Книга, – согласилась Насреддина, поправляя выбившуюся прядь иссиня-черных волос, которая щекотала ее шею. – Но есть книги, которые читают по слогам в медресе, а есть те, что изучают при свете одной-единственной свечи, спрятавшись под одеялом. И поверь мне, в таких книгах самое интересное написано не чернилами, а... невидимыми прикосновениями.
Она обернулась к своему ослу, который в этот момент начал громко и непристойно реветь.
– Видишь? – Насреддина развела руками. – Даже мой осел понимает, что пора переходить от теории к практике, а вы все стоите и сохнете. Касим, если ты и дальше будешь так сжимать свою саблю, она заржавеет раньше, чем ты найдешь ножны, достойные ее блеска.
Она вскочила в седло, на этот раз грациозно перекинув ногу, так что на мгновение блеснула полоска нежной кожи над чулком.
– Помни, джигит: мудрость – это не то, что ты знаешь, а то, как ты этим пользуешься, когда гаснет свет!
Насреддина пустила осла вскачь, оставив Касима стоять у фонтана с таким видом, будто его только что не только напоили, но и основательно искупали в ледяной воде его собственного любопытства.
Затем Насреддина подъехала к постоялому двору, где сам кади – судья города, известный своим ханжеством, – вершил спор о нравственности. Увидев Насреддину в пыльном, но вызывающе облегающем платье, он нахмурился:
– Насреддина-ханум! Говорят, ты учишь женщин, что покорность мужу – это не рабство, а игра. Не кощунство ли это?
Насреддина присела на край судейского стола, грациозно скрестив ноги. Шелк ее одеяния тихо зашуршал, а одна туфелька качалась на самом кончике пальцев, едва не касаясь колена судьи.
– О, почтенный кади, – пропела она, склоняясь так низко, что чиновник невольно начал изучать узоры на ее украшениях, забыв, как дышать. – Покорность женщины – это как седло на моем осле. С виду кажется, что оно придавлено весом всадника, но на самом деле именно седло решает, какой части всадника будет больно, если он поскачет слишком резво.
Кади судорожно сглотнул и, пытаясь вернуть себе авторитет, строго спросил:
– Но почему же тогда, Насреддина-ханум, тебя видели вчера, когда ты бежала по рынку, а твой муж гнался за тобой с палкой? Где же тут твоя «игра» и «власть»?
Насреддина лукаво прищурилась и поправила выбившуюся прядь волос.
– Глупец! – рассмеялась она. – Вчера был очень холодный вечер. Я бежала, чтобы согреться, а он бежал за мной, потому что я пообещала ему: тот, кто первым добежит до спальни, будет... сверху командовать парадом! И если бы ты видел, с каким азартом он размахивал этой палкой, ты бы понял, что он чувствовал себя не тираном, а молодым жеребцом, которому наконец-то показали дорогу к оазису.
Она спрыгнула со стола, оставив кади в глубоком замешательстве. Подойдя к своему ослу, она привычно уселась на него задом наперед.
– Послушай, почтенный, – бросила она через плечо, – мир стоит на месте только потому, что мужчины думают, будто они ведут, а женщины делают вид, что спотыкаются, чтобы их было удобнее подхватить на руки.
В этот момент ее осел внезапно и очень громко испортил воздух, прямо в сторону судейского стола. Насреддина ничуть не смутилась, лишь развела руками:
– Видишь? Даже мой осел дает тебе понять, что твои законы пахнут не так сладко, как мои фантазии!
И, отвесив кади шутливый воздушный поцелуй, она скрылась в облаке пыли, оставив судью наедине с его кодексом и внезапным, непреодолимым желанием немедленно объявить перерыв и пойти покорно сдаться собственной жене.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайся, уважаемый читатель. На нашем канале на Дзене есть и смешные истории, и рассказы о любви.