— Сынок, ты брата пригласи на Новый год.
Антон поморщился, переложил телефон к другому уху. За окном сыпал мелкий снег, Юля гремела посудой на кухне, дочка Варя смотрела мультики в комнате — обычный декабрьский вечер, который мать только что испортила.
— Мам, ну зачем? Только праздник портить.
— Антоша, сколько можно уже? Восемь лет как дети малые. Я вас всех вместе увидеть хочу. Может, последний Новый год мой, кто знает.
— Не начинай с этим.
— Приглашай, я сказала.
Людмила Фёдоровна умела говорить так, что спорить не хотелось. Не повышала голос, не давила — просто ставила точку интонацией. Антон потёр переносицу.
— Ладно. Позвоню.
Юля выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Что мама хотела?
— Чтобы я Глеба позвал. С Катей и Кириллом.
— Ну так позови, — Юля пожала плечами. — Что тебе, жалко? Всё-таки брат, не чужой человек. Стол большой, места хватит.
Антон хотел возразить, но промолчал. Восемь лет назад Глеб попросил денег на ремонт квартиры — двести тысяч, обещал вернуть через полгода. Отдавал три года, частями, с задержками, с отговорками. Антон не устраивал скандалов, просто каждый раз, когда брат в очередной раз переносил срок, что-то внутри каменело. А Глеб обиделся — мол, считаешь каждую копейку, как с чужим. С тех пор созванивались только на дни рождения матери, виделись на её юбилеях, разговаривали дежурными фразами. Рядом сидели — а будто стена между ними.
Он всё-таки набрал номер брата. Глеб ответил не сразу, голос был настороженный:
— Да?
— Привет. Это я. Мать просила... в общем, приходите на Новый год. С Катей, с Кириллом.
Пауза. Антон слышал, как на том конце что-то шуршит, как Глеб дышит в трубку.
— А сам ты хочешь?
— Мать хочет. Юля не против.
— Понятно, — в голосе брата мелькнуло что-то горькое. — Ладно. Придём.
Тридцать первого декабря квартира пахла мандаринами и оливье. Варя носилась с хлопушкой, Юля поправляла салфетки на столе, у ёлки стояла большая коробка в блестящей бумаге — мать привезла заранее, сказала не трогать до полуночи.
Глеб с семьёй пришли ровно в девять. Катя — высокая, резкая — сразу прошла на кухню помогать. Кирилл, десятилетний серьёзный мальчик, поздоровался со всеми за руку и увёл Варю смотреть какую-то игру на планшете. А братья остались в прихожей — пожали друг другу руки коротко, будто коллеги на совещании.
— С наступающим.
— И тебя.
Людмила Фёдоровна сидела во главе стола, смотрела на сыновей и молчала. Антон знал этот взгляд — она всё видела, всё понимала, и от этого становилось неуютно.
Застолье шло ровно. Тосты, салаты, новогодние концерты по телевизору. Катя рассказывала про работу, Юля смеялась в нужных местах, дети убежали в комнату. Братья почти не разговаривали друг с другом — только через других.
— Глеб, передай мне соль, — просила Юля.
— Антон, подлей маме, — кивала Катя.
Без пяти двенадцать все собрались у телевизора. Президент говорил что-то про достижения и надежды, Варя нетерпеливо крутила хлопушку в руках, Кирилл серьёзно смотрел на экран. Куранты начали бить, все встали с бокалами — шампанское, детям налили лимонад. После последнего удара курантов за окнами загрохотало, небо расцвело салютами, Варя дёрнула хлопушку и завизжала от восторга. Все обнимались, целовались, желали счастья — даже братья коротко похлопали друг друга по плечу.
Когда суета улеглась и снова сели за стол, мать сказала:
— А теперь подарки.
Антон достал из-под ёлки маленькую коробочку, протянул матери.
— Мам, это тебе. Ты давно хотела.
Людмила Фёдоровна открыла — внутри лежала золотая цепочка, тонкая, изящная. Она погладила её пальцем, кивнула.
— Спасибо, сынок. Красивая.
Глеб тут же подвинул свой пакет.
— А это от нас, мам. Твой старый уже совсем не работает.
Внутри был смартфон. Не самый дорогой, но хороший, с большим экраном.
— Вот спасибо, — мать положила телефон рядом с цепочкой. — Теперь буду современная бабушка.
Антон поймал взгляд брата — и увидел в нём то же, что чувствовал сам. Оба хотели показать, что их подарок нужнее, что они — лучший сын. Это было глупо и по-детски, но избавиться от этого чувства не получалось.
— А теперь мой черёд, — сказала мать. — Дети! Варя, Кирилл! Идите сюда!
Дети прибежали, и Людмила Фёдоровна открыла большую коробку. Внутри — два свёртка для внуков: Варе — кукла, Кириллу — конструктор. Дети обрадовались, схватили подарки и снова убежали.
Но мать достала из коробки ещё кое-что — простой белый конверт.
— А это для вас, сыночки. Для твоей семьи, Антоша, и для твоей, Глеб.
Братья переглянулись. Антон взял конверт, открыл. Внутри лежал ключ — старый, тяжёлый, с деревянным брелоком.
— Это от сейфа с миллионами? — хмыкнул Глеб.
Мать не улыбнулась.
— Это ключ от дачи. В Берёзовке. Я дарю её вам обоим. Чтобы владели вместе и вместе за ней ухаживали.
Антон почувствовал, как что-то сжалось в груди. Дача. Бревенчатый дом у реки, который отец строил своими руками. Беседка с мангалом, где они жарили шашлыки каждое лето. Сарай, где хранились удочки и санки.
— Мам... — начал Глеб.
— Я ещё не закончила, — перебила Людмила Фёдоровна. — Там давно никто не был. Отец умер, я одна не справляюсь. Всё заросло, дом требует ухода. Условие такое: до Рождества наведите порядок. А седьмого января отметим праздник там. Всей семьёй. Отец был бы рад это видеть.
Она посмотрела на сыновей — сначала на одного, потом на другого.
— Вы же поняли, зачем я это делаю?
Антон понял. И по лицу брата видел — тот тоже.
Новый год прошёл на удивление хорошо. После подарков сидели до трёх ночи, дети уснули в комнате Вари, взрослые разговаривали — осторожно, без острых тем, но всё же разговаривали. Мать смотрела на сыновей и улыбалась. Расходились уже под утро, и Глеб, уходя, сказал: «Ну что, второго едем?» Антон кивнул.
Второго января выехали двумя машинами. Антон вёл свой седан, Глеб — старенький кроссовер. Дорога заняла полтора часа, последние километры пробирались по просёлку, где снег лежал тонким слоем — зима выдалась малоснежная.
Дача встретила их тишиной. Забор покосился, калитка скрипнула на ржавых петлях. Дом стоял тёмный, нежилой — окна заиндевели изнутри, на крыльце намело листьев ещё с осени.
— Да уж, — протянул Глеб, оглядывая участок. — Запустили.
Антон промолчал. Четыре года назад, когда отца не стало, он предлагал приезжать сюда, поддерживать дом. Но как-то не сложилось — работа, дела, да и с братом видеться лишний раз не хотелось.
Первым делом расчистили въезд, загнали обе машины во двор. Кирилл сразу убежал исследовать участок, Варя потянулась за ним. Катя с Юлей выгружали сумки с продуктами, переглядывались.
— Печку надо затопить, — сказал Антон, поднимаясь на крыльцо. — Дом выстудился.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. Мебель стояла под чехлами, на полках — слой пыли. Юля сразу принялась открывать окна, проветривать, Катя нашла веник и начала сметать паутину по углам.
Братья возились с печкой. Антон открыл заслонку, начал складывать дрова.
— Не так, — сказал Глеб. — Сначала щепу положи, потом поленья покрупнее.
— Я знаю, как топить.
— Видно, что знаешь. Тяги не будет.
— Будет, не учи.
Антон чиркнул спичкой. Пламя занялось, но тут же начало чадить, дым повалил в комнату.
— Говорил же, — Глеб скривился.
— Заслонка залипла. Сейчас продует.
— Вечно ты знаешь лучше всех, — Глеб махнул рукой и вышел на крыльцо.
Юля подошла к мужу, тронула за плечо:
— Антон, ну помягче с ним. Вы же договорились...
— Мы ничего не договаривались, — буркнул Антон, возясь с заслонкой.
На веранде Катя с Юлей разбирали сумки с продуктами, раскладывали по пакетам.
— Как он? — тихо спросила Юля, кивнув в сторону дома.
— Напряжённый, — Катя вздохнула. — Всю дорогу молчал. Я ему говорю: езжай спокойно, нормально всё будет. А он: Антон опять командовать начнёт, вот увидишь.
— Мой такой же. Упёртые оба.
— В отца, наверное.
Юля усмехнулась.
— Людмила Фёдоровна знает, что делает. Специально их сюда загнала.
— Думаешь, поможет?
— Посмотрим.
К обеду дом прогрелся. Работали молча, каждый в своём углу — Антон чинил перила на крыльце, Глеб разбирал сарай. Перекидывались только короткими фразами: «Подай молоток», «Где гвозди лежат?» Жёны занимались домом, дети носились по участку, лепили снеговика из того немногого снега, что удалось наскрести.
Ближе к вечеру Антон зашёл в сарай — искал лопату. Глеб разбирал старые вещи, складывал в угол.
— Нормально справляешься? — спросил Антон.
Глеб поднял голову, посмотрел на брата.
— А тебе какое дело?
— Просто спросил.
— Просто спросил он, — Глеб бросил какую-то доску в угол. — Восемь лет молчал, а теперь просто спрашивает.
— Я не молчал. Ты сам перестал звонить.
— А чего мне звонить? Каждый раз слышать, как ты деньги считаешь?
Антон почувствовал, как внутри поднимается старая злость.
— Ты три года долг отдавал. Три года! Обещал полгода — и три года.
— И ты мне это до сих пор простить не можешь?
— Дело не в деньгах! Дело в том, что ты обещал и не сделал!
Глеб шагнул к брату, лицо потемнело.
— А ты меня как чужого считал! Каждую копейку записывал!
— Потому что ты по-другому не понимаешь!
Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Как в детстве, когда дрались из-за ерунды — только теперь ерунда наросла за восемь лет толстым слоем обид.
— Всё, хватит, — Глеб отвернулся. — Зря приехал.
Он начал собирать свои инструменты. Антон стоял молча, сжав кулаки.
— Кать! — крикнул Глеб в сторону дома. — Собирайся, уезжаем!
Но тут Антон заметил что-то в углу сарая, за старыми ящиками. Шагнул туда, отодвинул доски. Под слоем пыли лежали детские санки — деревянные, с железными полозьями. На боковине было что-то вырезано.
Он присел, смахнул пыль. Две буквы: «А» и «Г». Антон и Глеб. Отец вырезал их перочинным ножом тридцать лет назад.
— Глеб, — позвал он тихо.
Брат обернулся, подошёл. Увидел санки — и замер.
— Помнишь? — спросил Антон.
Глеб не ответил. Присел рядом, провёл пальцем по буквам. Его лицо изменилось — злость ушла, осталось что-то другое.
— Отец тогда неделю их делал, — сказал он наконец. — Мы на них с горки у реки катались.
— Ты меня один раз в сугроб перевернул. Специально.
— Не специально. Ты сам не удержался.
Антон хмыкнул. Они сидели на корточках в пыльном сарае, и впервые за восемь лет между ними не было стены.
— Пойдём в беседку, — сказал Антон, поднимаясь. — Там мангал отца. Может, сосиски пожарим, детей покормим.
Беседка стояла в углу участка — добротная, деревянная, с резными перилами. Отец строил её два лета подряд. Внутри — широкий стол, лавки, и мангал из кирпича, почерневший от копоти.
Развели огонь. Юля принесла сосиски и хлеб, Катя — чай в термосе. Дети прибежали на запах, уселись рядом, болтали ногами.
— Пап, а вы с дядей Антоном тут жили, когда маленькие были? — спросил Кирилл.
— Каждое лето, — ответил Глеб. — Дед нас на рыбалку водил. Вон там, за забором, речка.
Варя дёрнула отца за рукав:
— Пап, а мы тоже сюда будем приезжать?
Антон посмотрел на брата. Глеб смотрел на него.
— Будем, — сказал Антон.
Сосиски шипели на решётке, дым поднимался к тёмному небу. Дети умяли по две штуки и убежали в дом греться, жёны ушли за ними — накрывать на стол, разбирать кровати на ночь. Братья остались одни.
Антон подбросил углей в мангал. Глеб сидел напротив, грел руки о кружку с чаем.
— Помнишь, как отец тут шашлыки делал? — спросил Глеб тихо. — Мясо с вечера мариновал, никому не доверял.
— Помню. Мать ругалась, что он лук переводит.
— А он говорил: без лука — не шашлык, а подошва.
Оба усмехнулись. Пламя потрескивало, где-то вдалеке лаяла собака.
— Он бы расстроился, — сказал Глеб, глядя в огонь. — Если бы увидел, как мы...
Не договорил. Антон кивнул.
— Знаю.
Молчали долго. Потом Глеб поднял голову.
— Слушай, я тогда правда не мог быстрее отдать. Работу потерял, Катя беременная была, потом Кирилл родился... Я не специально тянул.
— Почему не сказал?
— А ты бы слушал? Ты же сразу решил, что я просто наплевал.
Антон хотел возразить, но осёкся. Глеб был прав. Он тогда не спрашивал, не интересовался — просто злился и считал дни.
— Я тоже хорош, — сказал он наконец. — Мог бы по-человечески поговорить, а не...
— А не как с должником в банке?
— Да.
Глеб отставил кружку, посмотрел на брата.
— Восемь лет, Антон. Восемь лет мы как чужие. Из-за денег, которые я давно вернул.
— Не из-за денег уже. Из-за гордости. Оба упёрлись и...
— И просрали столько времени.
Слово повисло в воздухе — грубое, но точное. Антон почувствовал, как что-то сжалось в горле. Восемь лет. Дни рождения детей, на которых они не были. Праздники, которые отмечали порознь. Мать, которая разрывалась между ними, не зная, кого позвать, чтобы не обидеть другого.
— Отец, когда в больнице лежал, что говорил, помнишь? — спросил Глеб.
Антон помнил. Отец лежал в больнице, худой, жёлтый, уже почти не вставал. Позвал обоих сыновей, взял за руки и сказал: «Вы же братья. Одна кровь. Не теряйте друг друга». Они тогда кивали, обещали. А через месяц после похорон снова разругались — из-за какой-то мелочи с наследством.
— Помню, — сказал Антон глухо.
— Мы ему соврали. Пообещали и соврали.
У Антона защипало глаза. Он отвернулся, сделал вид, что поправляет угли.
— Ладно, — сказал он, откашлявшись. — Хватит уже. Проехали.
Глеб встал, обошёл мангал. Протянул руку. Антон посмотрел на неё, потом на брата. Встал, пожал — крепко, по-мужски. И вдруг Глеб притянул его к себе, обнял коротко, сильно.
— Проехали, — сказал он в плечо брату.
Следующие дни пролетели быстро. Работали вместе — Антон держал доску, Глеб пилил; Глеб поднимал, Антон прибивал. Починили крыльцо, подлатали крышу сарая, разобрали завалы. Вечерами топили баню — отец построил её сам, маленькую, но жаркую. Братья выбегали распаренные, натирались снегом, хохотали как мальчишки. Жёны смотрели с крыльца, качали головами: «Ну как дети малые, простудитесь ведь!»
Юля с Катей подружились. Готовили вместе, хохотали над чем-то своим, женским. Однажды Антон услышал, как Катя говорит: «А мой-то, представляешь, яичницу пожарить не может — обязательно что-нибудь спалит», — и обе заливались смехом.
Варя и Кирилл нашли те самые санки в сарае и теперь каждый день катались с горки у реки. Приходили мокрые, румяные, счастливые.
Шестого января Глеб нашёл в чулане старый фотоальбом. Позвал всех, и они сидели вечером на диване, листали пожелтевшие страницы. Вот отец молодой, с усами, держит на руках младенца — это Антон. Вот мать, красивая, смеётся. Вот оба брата, мелкие, стоят у сарая с удочками. Вот дед, которого уже никто толком не помнил.
— Смотри, это ты, — Кирилл ткнул пальцем в фотографию, где маленький Глеб сидел на крыльце с котёнком.
— Это Барсик, — сказал Глеб. — Он потом вырос и стал толстый как подушка.
— Как дядя Антон! — захихикал Кирилл.
Все засмеялись, даже Антон.
Седьмого января, в Рождество, приехала мать. Антон с Глебом встречали её у калитки — вместе. Людмила Фёдоровна вышла из такси, посмотрела на сыновей, на расчищенный двор, на дым из трубы.
— Ну вот, — сказала она тихо, и губы у неё задрожали. — Вот теперь хорошо.
— Мам, ты чего? — Глеб шагнул к ней, обнял.
— Ничего, сынок. Просто... отец бы порадовался.
Антон подошёл, обнял обоих. Стояли так втроём у калитки, пока Катя не крикнула с крыльца:
— Эй, вы там замёрзнете! Стол накрыт!
За столом было тесно и шумно. Дети спорили, кому достанется последний пирожок, жёны подливали чай, Глеб рассказывал что-то смешное про работу. Антон слушал и смотрел на брата — словно впервые за восемь лет видел его по-настоящему.
После ужина вышли на крыльцо. Небо было чёрное, звёздное, мороз пощипывал щёки. Дети играли в снежки во дворе, их смех разносился по всему участку.
— В следующем году летом приедем, — сказал Глеб. — Шашлыки нормальные сделаем, как отец делал.
— Приедем, — кивнул Антон.
Мать стояла рядом, смотрела на внуков.
— Знаете, — сказала она, — я эту дачу хотела продать после смерти отца. Не могла сюда приезжать одна. Слишком больно было.
Братья переглянулись.
— А потом подумала: нет. Пусть она вас соединит. Как отец хотел.
— Соединила, мам, — сказал Глеб.
Людмила Фёдоровна улыбнулась, вытерла глаза уголком платка.
— Ну и хорошо. Ну и слава богу.
Антон обнял мать за плечи. С другой стороны подошёл Глеб, обнял тоже. Стояли на крыльце втроём, смотрели, как дети носятся по двору, как в окнах горит тёплый свет.
Дом снова стал живым.
Друзья, так же делюсь своим Telegram-каналом, в нем появились много полезных функций, умный помощник по кулинарии, розыгрыши и многое другое. Присоединяйтесь!