Я стояла на пороге родительского дома и смотрела, как Лариса распоряжается здесь, словно полновластная хозяйка. Сестра деловито прохаживалась по комнатам, делая пометки в блокноте, иногда фотографировала мебель на телефон.
— Этот буфет продам на Авито, — бормотала она себе под нос. — Тысяч за пятнадцать уйдет точно. А сервиз маме достанется. Она давно на него глаз положила.
Мама — это её свекровь, которая всегда смотрела на наших родителей свысока. Мол, простые люди, в их доме и посуда-то не того уровня. А теперь вот забирать будет.
Прошло всего две недели после похорон. Две недели, как мы с Ларисой проводили в последний путь маму и папу. Они погибли в автокатастрофе, возвращаясь с дачи. Грузовик не пропустил их на перекрёстке. Всё случилось в один миг — говорят, они не успели даже испугаться.
Я до сих пор не могла поверить, что их больше нет. Каждое утро просыпалась с мыслью позвонить маме, а потом вспоминала — и накрывало заново, как в первый день.
— Катюш, ты чего стоишь? — Лариса обернулась ко мне. — Помоги хоть вещи их разобрать. Одежду в благотворительный фонд отнесем.
— Рано ещё, — тихо ответила я.
— Какое рано? — Сестра удивлённо подняла брови. — Катя, я понимаю, тебе тяжело. Мне тоже нелегко. Но жизнь продолжается. Мне нужно определяться с домом.
— С домом? — переспросила я.
Лариса отложила блокнот и села в папино кресло. На её лице было написано что-то вроде сочувствия, но я чувствовала фальш в каждом слове, которое она сейчас произнесёт.
— Катюша, я не хотела говорить так скоро, но придётся. Родители оставили дом мне. Есть завещание. Я его нашла в папином столе на третий день после... ну, ты понимаешь.
Я молча смотрела на неё. Внутри всё оборвалось, но я заставила себя держать лицо.
— Покажи, — попросила я.
— Зачем? Ты мне не веришь? — в голосе Ларисы прорезались нотки обиды.
— Покажи завещание.
Сестра пожала плечами, открыла свою сумку и достала лист бумаги. Протянула мне. Я взяла и начала читать.
«Мы, Громовы Виктор Петрович и Анна Семёновна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаем наш дом по адресу...» Дальше шёл адрес родительского дома. «...нашей старшей дочери Ларисе Викторовне Соколовой в полное владение и пользование».
Подписи родителей внизу. Даже почерк похож был — мамин размашистый, папин аккуратный. Но что-то было не так. Я не могла понять, что именно, но внутренний голос настойчиво шептал: это неправда.
— Видишь? — Лариса забрала у меня бумагу. — Я не виновата, что они так решили. Может, посчитали, что мне больше нужно. У меня же двое детей растут, Гриша на одну зарплату семью не вытянет. А ты одна, квартира у тебя есть, работа нормальная.
— Понятно, — только и смогла произнести я.
— Но ты не думай, я не жадная, — продолжала Лариса уже мягче. — Когда дом продам, дам тебе... ну, тысяч двести. На отпуск съездишь куда-нибудь. Или шубу себе купишь, ты же давно хотела.
Двести тысяч. Дом стоил минимум шесть миллионов — в нашем районе цены выросли за последние годы. Двести тысяч — это даже не десятая часть.
— Спасибо, щедро, — сказала я и встала. — Мне пора.
— Ты обиделась? — Лариса тоже поднялась. — Катя, ну что ты как маленькая? Родители так решили, мы же не будем их осуждать?
— Не буду, — я направилась к двери.
— Подожди! — окликнула меня сестра. — Нам же ещё документы оформлять надо. Ты же как вторая наследница должна отказаться от своей доли в мою пользу. Это формальность, но без этого я дом не смогу продать быстро.
— Погоди с продажей, — посоветовала я. — Может, не стоит спешить?
— Да ладно тебе! У меня покупатель уже есть. Григорьевы интересуются, соседи наши. Они давно за этот участок приценивались. Хорошие деньги дают.
Я ничего не ответила и вышла.
На улице было по-осеннему серо и промозгло. Я села в машину, но заводить её не стала. Села и заплакала. Не от того, что осталась без дома. Даже не от того, что сестра оказалась такой... Я плакала потому, что родителей больше нет. И впервые за эти две недели дала себе волю по-настоящему горевать.
Когда слёзы кончились, я вытерла лицо и достала телефон. Нашла в контактах номер Петра Сергеевича Макарова — папиного лучшего друга. Он много лет работал нотариусом, вышел на пенсию только в прошлом году.
— Катенька, здравствуй, — услышала я тёплый голос. — Как ты держишься, девочка?
— Петр Сергеевич, простите, что беспокою... У меня к вам вопрос. Папа с вами не обсуждал завещание?
— Обсуждал, конечно, — без промедления ответил он. — Мы с твоим отцом как раз год назад этим занимались. Хорошо, что ты позвонила. Мне надо с тобой увидеться.
Сердце забилось быстрее.
— Когда вам удобно?
— Завтра в десять утра меня устроит. Приезжай ко мне домой, адрес помнишь?
— Помню. Спасибо вам.
Всю ночь я не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, вспоминала детство, родителей, отношения с Ларисой. Мы с сестрой всегда были разными. Она — старшая, активная, напористая, всегда добивалась своего. Я — младшая, тихая, незаметная. «Катя у нас мягкая, податливая», — говорила про меня мама. И это правда. Я всю жизнь уступала Ларисе. Игрушки в детстве, комнату в подростковом возрасте, внимание родителей. Мне казалось, что так и должно быть — она старшая, ей больше надо.
Но сейчас что-то щёлкнуло внутри. Завещание было фальшивым, я это чувствовала всеми фибрами души.
Утром я приехала к Петру Сергеевичу. Он открыл дверь сам, провёл меня в кабинет. На столе уже лежала папка с документами.
— Садись, Катя, — он указал на кресло. — Расскажу я тебе одну историю.
Я села и замерла в ожидании.
— Год назад твой отец пришёл ко мне, — начал Пётр Сергеевич. — Сказал, что хочет составить завещание. Это было разумно — ему было уже за шестьдесят, да и мама твоя прихворнула тогда. Хотели они всё по-честному оформить, чтобы вам с сестрой потом не ругаться.
— И что они решили?
— Всё поделить поровну. Дом — вам с Ларисой в равных долях. Дача — тоже пополам. Накопления — тоже. Всё честно. Но твой отец попросил включить особый пункт. Он очень переживал за ваши отношения с сестрой.
— Какой пункт? — прошептала я.
Пётр Сергеевич открыл папку и достал документ. Протянул мне.
— Читай сама.
Я взяла завещание и начала читать. Первая часть была стандартной — дом и дача делились между мной и Ларисой поровну. Накопления тоже. Но дальше шёл пункт, от которого у меня перехватило дыхание:
«В случае, если одна из наследниц попытается обмануть другую, присвоить себе большую долю наследства или ввести в заблуждение относительно последней воли завещателей, данная наследница полностью лишается своей доли. Вся собственность переходит к другой наследнице».
— Это... — я подняла глаза на Петра Сергеевича.
— Твой отец настаивал на этом пункте, — кивнул он. — Сказал, что знает Ларису. Любит её, конечно, но знает, какая она. Боялся, что она попытается тебя обмануть. И, судя по тому, что ты мне позвонила, так и вышло.
— Она показала мне какое-то завещание. Там написано, что дом только ей достаётся.
Пётр Сергеевич поморщился.
— Подделка. Уголовная статья, между прочим. Но это уже твоё решение — заявлять или нет.
— А вы... вы можете приехать и показать настоящее завещание?
— Я обязан, — твёрдо сказал он. — Твои родители доверили мне эту задачу. Я буду исполнять их волю. Когда тебе удобно?
— Чем скорее, тем лучше.
— Тогда сегодня в шесть вечера. Приедешь на дом к родителям?
— Да. Спасибо вам, Пётр Сергеевич.
Целый день я не находила себе места. Часы тянулись мучительно медленно. Я пыталась работать, но мысли постоянно возвращались к предстоящей встрече. Как поведёт себя Лариса? Что она скажет? Признается ли сама или будет отпираться до конца?
В половине шестого я была уже у родительского дома. Припарковалась через дорогу и ждала. Ровно в шесть к дому подъехал чёрный седан, из которого вышел Пётр Сергеевич с портфелем. Я дождалась, пока он поднимется на крыльцо, и пошла следом.
Дверь открыла Лариса. Она была в домашнем халате, волосы собраны в небрежный пучок. Увидев Петра Сергеевича, удивлённо вскинула брови.
— Пётр Сергеевич? Добрый вечер. Вы... к нам?
— К вам, Лариса, — кивнул он. — Можно войти? У меня к вам и к Кате разговор.
Тут сестра заметила меня за спиной нотариуса. Её лицо на мгновение исказилось, но она быстро взяла себя в руки.
— Конечно, проходите, — отступила она в сторону.
Мы прошли в гостиную. Та самая гостиная, где ещё совсем недавно собиралась вся семья на праздники. Мама накрывала на стол, папа приносил вино из погреба, мы с Ларисой помогали, дети бегали вокруг. А теперь здесь чужая, напряжённая атмосфера.
Пётр Сергеевич сел за стол, положил перед собой портфель. Мы с Ларисой сели напротив.
— Я приехал по делу завещания ваших родителей, — начал он. — Год назад Виктор Петрович и Анна Семёновна обратились ко мне с просьбой составить завещание. Мы это сделали, документ заверен нотариально и хранится в архиве.
Лариса побледнела, но молчала.
— Согласно этому завещанию, — продолжал Пётр Сергеевич, доставая документ, — всё имущество делится между двумя дочерьми поровну. Дом, дача, накопления — всё пополам.
— Но... — Лариса судорожно сглотнула. — У меня есть другое завещание. Там написано, что дом мне.
— Покажите, пожалуйста.
Сестра встала, достала из сумки тот самый лист, который показывала мне. Протянула Петру Сергеевичу. Он взял, посмотрел и покачал головой.
— Это подделка. Причём не очень умелая. Во-первых, нет нотариального заверения. Во-вторых, подписи не соответствуют настоящим — я много раз видел, как расписывались ваши родители. В-третьих, настоящее завещание составлено позже — у нас есть все даты и печати.
— Я... я нашла это в папином столе, — голос Ларисы дрожал. — Я подумала...
— Вы не нашли, — спокойно сказал Пётр Сергеевич. — Вы сами это составили. И это уголовно наказуемое деяние, Лариса. Подделка документов.
Повисла тяжёлая тишина. Лариса сидела, уставившись в стол. Руки её мелко дрожали.
— Но это ещё не всё, — продолжал нотариус. — В завещании есть особый пункт, который настоял включить ваш отец. Сейчас я вам его зачитаю.
Он зачитал тот самый пункт про обман и лишение доли. С каждым словом Лариса всё больше сползала на стуле. Когда Пётр Сергеевич закончил, она подняла на меня полные слёз глаза.
— Катя... — прошептала она. — Катюша, прости. Я не хотела... Ну то есть хотела, но... У нас такие долги. Григорий взял кредит на бизнес, прогорел, теперь мы не знаем, как выплачивать. Я думала, что если продам дом, то мы расплатимся и ещё останется...
— А обо мне ты подумала? — тихо спросила я. — Я тоже дочь наших родителей. Я тоже имею право на их наследство.
— Но у тебя же квартира есть! У тебя всё хорошо!
— Хорошо? — я засмеялась. — Лариса, я полгода назад потеряла работу. Живу на случайных подработках. Собиралась продать свою долю дома, чтобы открыть маленькое дело. Ты об этом даже не подумала, правда? Ты всегда думала только о себе.
Сестра заплакала навзрыд. Пётр Сергеевич молча ждал. Я смотрела на Ларису и чувствовала странную смесь жалости и облегчения. Жалости — потому что это всё-таки моя сестра, единственная родная кровь, что у меня осталась. Облегчения — потому что правда наконец-то вскрылась.
— Что теперь будет? — всхлипывая, спросила Лариса.
— Согласно завещанию, — Пётр Сергеевич посмотрел на меня, — раз вы попытались обмануть сестру, вы лишаетесь своей доли. Весь дом, дача и накопления переходят к Екатерине.
— Совсем ничего? — прошептала Лариса.
— Совсем ничего. Таково было условие ваших родителей.
Мы сидели молча. Я думала о том, что папа оказался прав. Он знал Ларису лучше, чем я думала. Знал и всё равно любил. Но хотел защитить меня.
— Катя, — Лариса подняла на меня красные глаза. — Что ты сделаешь? Заявление в полицию напишешь?
Я посмотрела на сестру. Вспомнила, как мы в детстве строили домик из одеял, как она защищала меня от хулиганов во дворе, как учила меня кататься на велосипеде. Вспомнила её детей — Мишу и Свету, моих племянников. Они ни в чём не виноваты.
— Нет, — сказала я. — Заявление писать не буду. Но ты съедешь из этого дома завтра же. И больше никогда не попытаешься меня обмануть. Договорились?
Лариса кивнула, не в силах говорить.
— И ещё, — добавила я. — Когда я продам дом, я дам тебе денег. Не много, но хватит, чтобы расплатиться с долгами. Не ради тебя. Ради Миши и Светы.
— Спасибо, — выдавила Лариса. — Спасибо, Катюша.
Пётр Сергеевич собрал свои бумаги.
— Катерина, зайдёте ко мне на днях, оформим всё как положено. А вам, Лариса, советую впредь быть честнее. Жадность ещё никого до добра не доводила.
Он ушёл, оставив нас вдвоём. Лариса плакала, уткнувшись лицом в ладони. Я встала и подошла к окну. На улице уже стемнело. В окнах соседних домов горел свет, люди жили своей обычной жизнью.
— Катя, — позвала меня Лариса. — Я правда виновата. Прости меня. Я была дурой.
— Была, — согласилась я, не оборачиваясь. — Знаешь, что самое страшное? Не то, что ты пыталась меня обмануть. А то, что ты даже не подумала о наших родителях. О том, что они хотели для нас. Они мечтали, чтобы мы были вместе, поддерживали друг друга. А ты...
— Я всё испортила, — закончила за меня Лариса.
Я повернулась к ней.
— Да. Испортила. И теперь нам обеим придётся с этим жить.
На следующий день Лариса съехала. Забрала свои вещи и уехала к свекрови. Я осталась в родительском доме одна. Ходила по пустым комнатам, трогала мамины книги, папины инструменты в мастерской. Плакала и разговаривала с ними мысленно.
«Спасибо вам, — говорила я. — Спасибо, что защитили меня. Спасибо, что любили нас обеих, несмотря ни на что».
Через месяц я продала дом. Покупатели нашлись хорошие — молодая семья с детьми. Я видела, как они радовались, обсуждая, где поставят детскую кроватку, где сделают мастерскую. И мне стало легче. Дом будет жить дальше, в нём будут звучать детские голоса, как когда-то звучали наши с Ларисой.
На вырученные деньги я открыла небольшой магазин товаров для рукоделия — давнюю мечту мамы. Она всегда любила вышивать и вязать, но времени не хватало. Теперь я осуществила её мечту.
Ларисе я отдала миллион — ей хватило расплатиться с долгами и немного отложить. Мы изредка созваниваемся, но той близости, что была раньше, уже нет. Может, когда-нибудь я смогу её простить до конца. А может, и нет. Время покажет.
Но я точно знаю одно: родители были мудрыми людьми. Они предвидели, что может случиться, и защитили меня. А ещё они показали Ларисе, что жадность и обман всегда наказываются. Урок был жестоким, но необходимым.
Иногда по ночам, когда не спится, я думаю о том, как всё могло бы сложиться иначе. Если бы Лариса была честной. Если бы она просто сказала: «Катя, у нас проблемы, помоги». Я бы помогла. Мы бы вместе продали дом, разделили деньги, она бы расплатилась с долгами. Мы бы остались семьёй.
Но она выбрала обман. И это разрушило всё.
Теперь я одна. У меня есть дело, которым я горжусь. Есть квартира, есть на что жить. Но нет семьи. Родителей больше нет, сестры — тоже, по сути. Остались только воспоминания и горькая мудрость: родные люди могут предать больнее, чем чужие. Потому что от чужих не ждёшь любви и честности. А от родных — ждёшь.
И это предательство ожиданий больнее всего.
Дорогой читатель, если тебе понравился рассказ, поддержи пожалуйста Лайком и подпиской. Спасибо.
https://dzen.ru/istorii89
