Часть 1. Начало пути
Середина 1970‑х. Меня, Ивана Сергеевича Волкова, инженера‑путейца, вызывают к главному инженеру проекта.
— Так и так, Иван, — говорит он, раскладывая на столе карты. — Направляем тебя на месяц в Сибирь. Стройка века, сам понимаешь. Без тебя никак.
Отказаться? Мысль мелькает, но тут же гаснет. В те годы слово «надо» значило больше, чем личные желания. Да и не хотелось отказываться. Сибирь манила меня с детства — бескрайние леса, реки, непокорённая природа.
Первая командировка стала праздником. Воздух там — как глоток чистой воды после городской духоты. Птицы поют, звери ходят совсем рядом, а люди… Люди простые, открытые, с той особой сибирской прямотой, что сразу располагает к себе.
Вскоре я встретил земляка — Кирилла Митрофановича Панкратова, прозванного за силу и упорство Домкратовым. Мы росли в соседних деревнях, но ни разу не виделись до этой встречи. В Сибири же сдружились мгновенно. Кирилл уже несколько лет работал на стройке, знал каждый метр трассы.
— Здесь, Ваня, красота несказанная, — говорил он, показывая мне окрестности. — Ты только глянь: небо — как чаша, полная звёзд, а лес — будто стена, отделяющая нас от суеты.
Я кивал, соглашаясь. Но иногда, глядя на бескрайние просторы, чувствовал лёгкую тоску — по жене, оставшейся в Москве. Письма писал часто, но слова не могли передать всей глубины тоски.
Часть 2. Простой и неожиданное приключение
В начале июля случилась заминка — не завезли костыли. Без них рельсы не закрепить, работу пришлось приостановить. Бригада, недолго думая, собралась праздновать чей‑то день рождения — водка, гитара, шумные разговоры.
Кирилл подошёл ко мне, когда я стоял в стороне, разглядывая лес.
— Вань, а давай прогуляемся? — предложил он. — Ты всё время в шпалах да рельсах, а тут такая красота вокруг. Жене потом что рассказывать будешь?
Я колебался. Оставлять рабочее место без разрешения — дело рискованное. Но Кирилл успокоил:
— Бригадир в город уехал, я тут за старшего. Да и никто не заметит — все пьют.
Мы собрали вещи: ружья, палатку, три бутылки водки, закуску, фотоаппарат «Смена» — чтобы снимки жене показать. Кирилл сел за руль полуразбитого «газика», и мы тронулись.
Дорога быстро превратилась в тропу. Машина прыгала по кочкам, меня начало мутить.
— Кирилл, куда мы едем? — не выдержал я через три часа.
Он пожал плечами:
— В тайге главное — не куда едешь, а как выбираться будешь. Не бойся, дорогу назад помню. Компас есть.
Я вздохнул. Через полчаса попросил остановиться:
— Лес и есть лес. Давай воздухом подышим.
Кирилл согласился. Мы доехали до поворота, и вдруг — словно занавес поднялся: перед нами раскинулись зелёные луга, а вдалеке возвышался огромный холм, покрытый лесом. У подножия стояли избушки — десяток, не больше.
— Ну ты даёшь, Домкратов! — усмехнулся я. — Обещал природу нетронутую, а привёз в деревню.
Кирилл растерялся:
— Ваня, клянусь, здесь не должно быть деревни! Я карты изучал — ничего не было.
Я махнул рукой:
— Ладно, познакомимся с местными.
Часть 3. Странная деревня
Мы подошли к двум бородатым мужчинам, сидевшим на крыльце. Один — коренастый, другой — высокий и худой.
— Здорово, мужики! — поздоровались мы.
Высокий окинул нас взглядом, словно пришельцев.
— Здравия желаем, — наконец произнёс он. Второй молчал, лишь пристально смотрел из‑под густых бровей.
— Я Иван, а это — Кирилл Панкратов, Домкратов, — представился я. — Мы путейцы, железную дорогу строим неподалёку.
Высокий задумался, потом кивнул. Второй так и не произнёс ни слова.
— А вас как звать? — спросил я.
— Михалыч, — ответил высокий.
— А друга вашего?
— Егорка. Он на Егорку отзывается.
— Село ваше как называется?
Михалыч помолчал, пожал плечами.
— Водка есть? — спросил он вдруг.
Водка была, но делиться не хотелось. Кирилл, однако, достал бутылку:
— Есть, конечно!
Глаза Михалыча потеплели.
— Проходите в избу.
Внутри было чисто, но пусто. Ни книг, ни украшений — только четыре деревянных стакана на столе и груда мисок у печки. В углу валялся топор.
Мы выпили, закусили. Я попытался разговорить Михалыча:
— Сколько у вас тут людей живёт?
— Двадцать шесть, — ответил он.
— А где остальные?
— Там.
— Бабы у вас есть? — влез Кирилл.
— Есть.
— Почему не присоединятся?
— А зачем? — удивился Михалыч, прищурившись.
Я поспешил сменить тему:
— Давно вы тут живёте?
— Давно. Прадед мой тут жил. И до него, наверно, жили.
— В город ездите?
— Город? Какой город? — удивился Михалыч.
Кирилл присвистнул:
— Так вы что, никогда в городе не были?
Михалыч нахмурился. Я толкнул Кирилла под столом — не дразни.
— Далеко же отсюда до города, — сказал я. — Километров двести пятьдесят.
— Водка там есть? — спросил Михалыч.
— Конечно, — ответил Кирилл. Я снова толкнул его ногой.
Михалыч задумчиво протянул:
— Недалеко…
Я решил снова сменить тему:
— Места у вас красивые. Мы вот на природу полюбоваться приехали.
Михалыч молча разглядывал этикетку от бутылки.
— Холм у вас замечательный, — продолжил я. — Хотим подняться, пока не стемнело. Что за ним?
Михалыч поставил бутылку, посмотрел мне в глаза:
— Ничего.
— Как ничего? Не может быть!
— Совсем ничего.
Он встал, направился к двери. Егорка вышел первым. Мы поняли: разговор окончен.
Часть 4. Подъём на холм
Кирилл, не утерпев, спросил Михалыча:
— А Егорка, немой, что ли?
— Нет.
— Почему тогда не говорит?
— А зачем? — нахмурился Михалыч.
Я схватил Кирилла за рукав:
— Пошли, а то стемнеет.
Мы отошли от деревни, и я выговорил ему:
— Ты чего к ним цепляешься? Местные некультурные, но это не повод. Тайга — тут останков и через десять лет не найдут.
Кирилл надулся, молчал всю дорогу до холма. Я достал фотоаппарат, начал снимать.
Подъём оказался несложным: редкие деревья, почти нет подлеска, земля покрыта сухими листьями. Но отсутствие тропинок настораживало.
Последние метры — уклон круче, листья сменились камнями. Кирилл полез вперёд, я за ним, хватаясь за ветки.
Наконец, он достиг вершины. Я услышал его голос — странный, ледяной:
— Вань, сюда не ходи.
— Почему?
— Не ходи, и всё! Нечего тебе тут делать!
Я встревожился. Такого от Кирилла не слышал.
— Что ты увидел?
— Ничего тут нет! Совсем ничего. Поворачивай назад!
Но я упрямый. Если почти долез, то и танковая дивизия не остановит.
Добрался до последнего камня, заглянул за него.
На вершине — площадка три на три метра, заваленная почерневшими листьями и ветками. Кирилл стоит спиной ко мне, трясётся. Перед ним — бездонная чернота.
Не тьма в привычном смысле — нет оттенков, огоньков, движений воздуха. Словно тень, протянувшаяся в бесконечность.
Я достал «Смену», сделал несколько снимков. Щелчков не услышал. Подобрал корягу, бросил в черноту. Она исчезла, но раздался глухой удар — будто со всех сторон.
— Я сейчас прыгать буду, — сказал Кирилл.
— Куда?!
— Туда. Ты спускайся, бери грузовик, езжай на юго‑восток. Если спросят, где я, — придумай что‑нибудь. Прощай.
Я разглядел его лицо: бледное, глаза выпученные, нос острый, губы дрожат.
Не раздумывая, прыгнул между ним и чернотой, дал пинка. Он отлетел, покатился вниз. Я бросился за ним.
У деревни нас ждали Михалыч и Егорка. Михалыч бросил ехидный взгляд. Кирилл достал оставшиеся бутылки, отдал ему.
Часть 5. Возвращение и последствия (продолжение)
Как мы добрались назад — не помню. Через неделю я уехал в Москву. В первом же городе отдал плёнку на проявку. Результат ошеломил: на снимках — лишь пустые белые карточки. Ни виды у подножия холма, ни кадры с подъёма — ничего не сохранилось.
Мастер в фотолаборатории посмотрел на меня с недоумением:
— Плёнка свежая, аппарат вроде исправен… Но — ноль. Будто вы снимали в абсолютной темноте.
Я забрал «Смену». Попытки починить её в трёх разных мастерских закончились одинаково: мастера крутили аппарат в руках, проверяли затвор, перематывали плёнку — и разводили руками. Фотоаппарат стал выдавать только белые кадры, словно сам пережил то, что нельзя запечатлеть.
Часть 6. Дом, семья, необъяснимое
Вернувшись в Москву, я первым делом обнял жену, Наталью. Всё казалось таким привычным, таким надёжным: запах домашней выпечки, тёплый свет лампы, знакомый узор на занавесках. Я направился в спальню переодеться — и вдруг замер на пороге.
Что‑то было не так.
Пригляделся: на полке над письменным столом, где Наталья хранила книги, лежала коряга. Самая обычная, с неровными краями, будто обломок старого дерева.
— Наташа, это ты принесла? — спросил я, стараясь говорить спокойно.
Она удивилась:
— Я думала, это твоя находка. Однажды, пока тебя не было, я услышала в спальне странный звук — будто филин ухнул. Потом стук. Захожу — а на полу эта коряга. Решила, ты привёз её из командировки. Ты ведь любишь всякие необычные вещи…
Я молча взял корягу в руки. Она была холодной, словно хранила в себе память о том холме.
— Откуда она могла взяться? — прошептала Наталья, глядя на меня с тревогой.
Я не ответил. Просто положил корягу на стол и сказал:
— Забудь. Это… ничего не значит.
Но я знал: значит.
Часть 7. Разговоры и молчание
С Кириллом мы встречались ещё не раз — и по работе, и просто так. Каждый раз я пытался осторожно расспросить его о том дне.
— Что ты видел там, на холме? — спрашивал я за кружкой чая.
Он отводил взгляд, пожимал плечами:
— Ничего. Совсем ничего.
Я знал, что это неправда. Но понимал: он не может сказать. Или не хочет.
Однажды я признался:
— Мне кажется, это было… не место. А дыра. Дыра в чём‑то большем.
Кирилл помолчал, потом тихо произнёс:
— Если бы я прыгнул, ты бы меня больше не увидел. И не потому, что я бы упал. А потому, что… там нет «назад».
Мы больше не возвращались к этой теме.
Часть 8. Размышления о хрупкости бытия
С тех пор я часто думал о том, как тонко натянута нить человеческой жизни. Мы считаем мир понятным, законы природы — незыблемыми, а собственное существование — почти вечным. Но стоит сделать один шаг в сторону от привычной тропы — и всё меняется.
Пример из жизни (положительный):
Помню, как в детстве отец научил меня плавать. Я боялся воды, цеплялся за бортик бассейна, пока он не сказал: «Отпустись. Ты не утонешь». Я сделал шаг в глубину — и вдруг понял, что могу держаться на поверхности. Это было ощущение победы над страхом, над собственной хрупкостью.
Пример из жизни (отрицательный):
А потом был случай с другом, который не успел сказать матери, что любит её. Она умерла внезапно, а он до сих пор корит себя за то, что не позвонил в тот вечер. Иногда слова, которые мы не произносим, становятся тяжелейшими грузами.
Так и с тем холмом. Мы не можем изменить то, что увидели. Не можем стереть память. Но можем выбрать: жить дальше или зациклиться на необъяснимом.
Я выбрал жить.
Постскриптум
Что же произошло на том холме?
Возможно, это была аномалия — природное явление, не поддающееся объяснению. Возможно, граница между мирами, которую мы нечаянно пересекли. А может, просто игра разума, вызванная усталостью и напряжением.
Но одно я знаю точно:
· Мир гораздо сложнее, чем мы думаем.
· Наша жизнь хрупка, и порой достаточно одного шага, чтобы оказаться на краю.
· Важно не то, что мы не можем объяснить, а то, как мы с этим живём дальше.
Я сохранил дружбу с Кириллом. Наталья так и не узнала всей правды. А коряга… Она до сих пор лежит у меня в ящике стола. Иногда я достаю её, провожу пальцами по шероховатой поверхности и думаю: что, если это не конец?
Но потом закрываю ящик, включаю свет и иду пить чай. Потому что жизнь продолжается.
Спасибо за подписку, а за лайк плюс вам в карму!
Так же по этой теме можете ознакомиться по этой ссылке!
Жду ваших вопросов, и комментариев, не пропустите новые истории.