3 февраля
Сегодняшний день прошел в странном, замедленном ритме, подчиненном пульсирующей боли в висках и приглушенному гулу тревоги. Я сегодня пациент. Впервые за все время не я делал обход, не я чинил системы, не я планировал. Я лежал и пытался поймать связную мысль, которая уплывала, как дым.
Ира - мой ангел-хранитель и суровый меднадзор в одном лице. Она почти не отходила от койки. Ее руки были то нежными, когда она меняла прохладный компресс на лбу, проверяла зрачки, поила меня травяным отваром от головной боли (горьким, но, кажется, помогающим). То становились жесткими и быстрыми, когда она стирала со стола, готовила еду, поправляла одеяло. В ее глазах читалось столько: и забота, и страх, и ярость. Та самая, тихая, ботаническая ярость.
- Если бы я знала, кто это… - прошептала она как-то раз, затягивая свежую повязку, и в ее голосе прозвучали стальные нотки, которых я раньше не слышал. Она злилась не абстрактно. Она злилась за меня. Это странное, болезненное и невероятно теплое чувство - быть чьей-то причиной для гнева.
Лев, напротив, был воплощением холодной, целенаправленной деятельности. Он проверил все датчики по периметру, перезарядил все арбалеты, проверил «Стража» у входа. Он работал молча, сосредоточенно, как будто вымещал на механизмах всю свою ярость и беспомощность от того, что не смог предотвратить удар. Потом он разложил на столе в мастерской все, что мы принесли: чертежи, коробку с деталями, паяльную станцию, мультиметр. Он не начинал пайку. Он изучал. Сверял каждую деталь со схемой, проверял на обрывы, очищал контакты. Это был ритуал подготовки. Он не хотел допустить ни одной ошибки. Не сейчас. Не после той цены, что мы заплатили.
Ближе к вечеру туман в голове начал понемногу рассеиваться. Мир перестал плыть, когда я поворачивался. Боль уступила место тяжелой, ноющей пустоте. Я попытался встать. Мир слегка качнулся, но Ира тут же оказалась рядом, подставив плечо.
- Куда собрался? - спросила она, и в ее голосе была забота, приправленная легкой дозой упрека.
- Просто… посидеть. Не лежать.
Она помогла мне добраться до стола в главном зале. Сидеть было странно, тело помнило каждое напряжение последних дней. Лев, увидев меня, кивнул, но не отвлекся от своих микросхем. Ира устроилась рядом, положив руку мне на предплечье, как будто проверяя, что я никуда не денусь.
Мы сидели в тишине. Не в той напряженной, что была вчера в подвале. В тишине дома после бури. На столе перед Львом лежало наше будущее в виде кучки радиодеталей и листа бумаги. За нашей спиной зеленели ростки в лотках Иры. И мы трое, посередине этого всего. Побитые, уставшие, но не сломленные.
Тревога Иры витала в воздухе, я как будто её ощущал. Каждый скрип заставлял ее вздрагивать, ее взгляд постоянно блуждал между мной и дверью. Она боялась не только за мое состояние. Она боялась, что та тварь, что ударила меня, или Глыба, или кто-то еще придет по нашему следу. Что наша крепость, которую мы так отчаянно защищали, вдруг окажется не такой уж и надежной.
Я взял ее руку в свою, сжал. Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько незащищенности, что сердце сжалось.
- Все в порядке, - сказал я тихо, хотя сам в этом не был до конца уверен. - Мы дома. Лев все проверил.
Она кивнула, прикусив губу, и прижалась плечом ко мне. Ее тепло было лучшим лекарством.
Сегодня мы не сделали ничего героического. Не сражались, не открывали новых тайн. Мы просто зализывали раны. Готовились. Ждали. Но в этой паузе, в этой уязвимости, было что-то невероятно важное. Мы были не командой выживальщиков, а семьей. Хрупкой, испуганной, но настоящей.
Завтра, если голова позволит, мы начнем собирать модуль. А пока… пока пусть тревожится. Я здесь. И никуда не денусь.
Марк.