2 февраля
Пишу наспех, сквозь туман в голове, которая гудит, как трансформаторная будка. Сознание возвращается обрывочно, яркими, болезненными вспышками. Больше всего помню запах влажной земли, ржавчины и собственной крови, едкой и теплой.
Рассвета мы почти не видели. Выскользнули из нашего укрытия в предрассветной мгле, когда даже птицы еще молчали. Шли, прижимаясь к теням развалин, как призраки. Арбалеты наготове, каждый шаг - расчет. Дозорных видели дважды. Первого спалил у входа в какой-то цех, курил. Мы замерли за грузовиком, пока он, зевая, не ушел внутрь. Второго заметили на крыше, но он смотрел в другую сторону. Оставили его позади, проползя по ледяной канаве.
Казалось, худшее позади. До дома оставалось километра два, уже знакомые места, где мы ставили свои метки и ловушки. И тут провал в памяти. Резкая, взрывная боль в затылке. Не звук, а именно ощущение, будто череп лопнул изнутри. И темнота.
Очнулся от холода и тихого, отчаянного шипения над ухом: «Марк! Марк, держись, черт тебя дери!» Это был Лев. Я лежал на спине в какой-то узкой щели между двумя стенами, голова раскалывалась. Попытался пошевелиться и мир поплыл, в глазах замелькали красные искры.
- Не двигайся, - его голос был жестким, но под контролем. - Сотрясение, наверное. Проклятый гад ударил сзади трубой. Я его… я его достал.
Лев говорил отрывисто, помогая мне сесть. Судя по всему, он успел выстрелить из арбалета, затащил меня в это ущелье и теперь пытался остановить кровь, сочившуюся из рассеченной кожи на затылке. Его руки были в моей крови. Я видел его лицо в полутьме: бледное, перекошенное яростью и страхом, но собранное.
- Надо… идти, - выдавил я, и каждый звук отдавался болью в висках.
- Знаю. Держись за меня.
Дальше - кошмарный, растянутый марафон. Я почти не помню дороги. Помню, как опирался на Льва, как он нес на себе оба наших рюкзака, не выпуская из рук арбалет. Помню, как мир то наклонялся, то вращался, как ноги подкашивались. Помню вкус крови на губах и ледяной ветер, который, казалось, продувал мозг насквозь. Лев тащил меня, подбадривая сквозь стиснутые зуба, ругая, обещая, что вот-вот придем. Он стал моими глазами, моими ногами, моей волей.
И вот, знакомые трубы, скрип открывающейся двери, резкий свет изнутри, и… ее лицо. Ира. Ее глаза, расширившиеся от ужаса при виде нас. Ее руки, подхватившие меня, когда ноги окончательно подкосились. Потом мягкая поверхность, запах антисептика и трав, ее тихий плач и быстрые, уверенные движения, когда она обрабатывала рану. Лев что-то говорил ей, отрывисто, хрипло. Потом темнота снова поглотила меня целиком.
Очнулся уже здесь, в своей койке. Голова все еще гудит, но боль притупилась до терпимой тяжести. Рядом, в кресле, спит Ира. Она сидела тут всю ночь, я это чувствую. Ее рука лежит на моей. Лев спит на полу у двери, не раздеваясь, с арбалетом в руке. Они оба здесь. Мы дома.
Коробка с деталями, чертежи - все цело, стоит у стола. Миссия выполнена. Ценой крови, страха, еще одной жизни на нашей совести. Но выполнена.
Я жив. Мы дома. У нас есть все, чтобы дать жизнь нашему подземному солнцу. А значит, эта кровь и эта боль не напрасны. Как только голова прояснится, мы начнем собирать наше будущее. По винтику. По транзистору. По живому, теплому взгляду любимой женщины, которая не отходит ни на шаг.
Февраль начался с удара по голове. Но он не смог нас сломить. Мы выстояли. Мы вернулись.
Марк.