В деревне Заречье, раскинувшейся по берегам тихой, неторопливой реки Угры, жизнь текла размеренно и предсказуемо.
Но раз в году, в конце августа, накануне сельского праздника Урожая, это спокойствие взрывалось жарким соревнованием — конкурсом доярок.
На кону стояло не просто звание "Лучшая доярка года" и скромный приз — электрический самовар от сельсовета — а нечто большее: репутация, уважение, а для некоторых и смысл существования.
В этом году соревнование обещало быть особенно жарким. И виной тому были две женщины, две главные доярки колхоза "Заря" — Анна Брусникина и Ульяна Зайцева.
Анна, женщина лет сорока пяти, с тихим, задумчивым лицом и руками, знавшими каждую жилку на вымени коровы, была дояркой от Бога.
Она разговаривала со своими подопечными, звала их ласковыми именами: Зорька, Ласка, Беляночка.
Её коровы давали не просто много молока — оно было каким-то особенным, густым, ароматным, с высокой жирностью.
Но Анна была вдовой, жила очень скромно, даже бедно, с двумя детьми-подростками.
Муж женщины погиб семь лет назад на лесозаготовках, и всё тяготы легли на её плечи.
Ульяна же была полной её противоположностью. Моложе на десять лет, статная, с громким голосом и острым языком, жена председателя сельпо Василия Зайцева.
Она доила быстро, энергично и почти механически. Её показатели были всегда высокими, но в молоке, как шептались знающие люди, не хватало души.
Ульяна жаждала особого признания, титула, ей нужно было быть первой всегда и во всём.
А тут эта тихоня Брусникина с её особенным подходом вечно оказывалась на шаг впереди в сводках по надоям.
Конкурс объявили ровно за месяц. Условия просты: три контрольные дойки, по сумме среднего надоя от закреплённой группы коров. Оценивается количество и качество — жирность.
На следующий же день после объявления, утром на ферме, женщины столкнулись лоб в лоб.
— Ну что, Аннушка, готовишься к триумфу? — громко, на всю ферму, спросила Ульяна, протирая своё новое, блестящее ведро. — Или твоя душевность на этот раз не сработает?
Анна, заканчивающая дойку своей любимицы Зорьки, даже не обернулась. Только тихо сказала корове:
— Ну вот мы и подоились с тобой, моя хорошая, сейчас пойдём отдыхать.
И уже обращаясь к Ульяне, спокойно ответила:
— Работаю, Ульяна, как всегда. Без триумфов.
— Да уж, без триумфов-то ты всю жизнь и живешь, — язвительно бросила та. — Дети в старом тряпье ходят, дом покосился, скоро крыши не останется. Может, хоть самовар выиграешь, чай будет в чем кипятить? Хотя где уж тебе против меня…
Анна промолчала, отвела Зорьку в стойло. Но сердце сжалось от обиды. Она знала, что Ульяна не ограничится словами.
*****
Первая пакость случилась уже через неделю со дня начала конкурса. Анна пришла утром и обнаружила, что у её ведра, старого, алюминиевого, но чистого до блеска, отвалилась ручка.
Она висела на одном заклёпке. Вокруг ни души, только Ульяна доила в дальнем конце коровника, громко напевая.
— Кто же это сделал? — тихо спросила Анна у скотницы, бабы Кати, когда они остались один на один.
Та испуганно оглянулась по сторонам и шепотом сказала:
— Видела я, как Зайцева тут вечером крутилась, после всех. Говорила, что тряпку забыла, а уходила — улыбалась во весь рот.
Анна вздохнула, прикрутила ручку проволокой. Работать было неудобно, пару раз она чуть молоко не пролила.
В тот день её надои немного упали. Ульяна, проходя мимо, ехидно бросила:
— Опасно на старом железе экономить, Аннушка. Упасть ведь так можно и разлить все.
Вторая выходка была более подлой. Анна всегда подкармливала своих коров перед дойкой особым комбикормом с травяной мукой, который сама заготавливала.
Мешок с ним она хранила в чулане фермы. Однажды утром женщина открыла мешок и ахнула: сверху лежал привычный жёлтый порошок, а под ним — обычный, дешёвый, почти пустой комбикорм, перемешанный с песком.
Анна стояла, глядя на это, и чувствовала, как впервые за долгие годы её охватывает не обида, а холодная ярость.
Это било уже не по ней, а по бурёнкам и по их здоровью. В чулан вошла Ульяна. Громко хмыкнув, она спросила:
— Чего замерла? Мешком любуешься?
— Ты… ты подменила комбикорм? — оторопела Анна.
— Что? — возмущенно всплеснула руками Ульяна. — Да я на тебя в суд за клевету подам! Сама, наверное, какую-то дрянь купила, а теперь на людей грешишь! Докажи!
Доказательств не было. Анна промолчала и выбросила испорченный корм. Пришлось доить без подкормки.
Коровы волновались, надои снова упали. Председатель колхоза, Иван Семёнович, хмурясь, смотрел на сводки:
— Брусникина, чего это с тобой? Сдаёшь позиции!
Вечером, дома, Анна не выдержала. За чаем с дочерью-старшеклассницей Катей она рассказала о происходящем.
— Мам, да нельзя же так! Надо заявить! Всем рассказать! — горячилась возмущенная Катя.
— А кто поверит? — устало ответила Анна. — Ульяна — жена председателя сельпо, все с ней заискивают. Да и доказательств нет. Только себя в глазах людей заговорщицей выставлю, которая завидует.
— Но так нельзя! Она же гадит, гадит!
— Знаю, дочка. Но я буду работать честно, как могу. Если моё молоко и правда лучше, оно себя покажет.
Но Ульяна не унималась. Она пустила по деревне сплетню, что Анна, мол, для жирности добавляет в молоко чего-то, оттого оно и такое.
Последней каплей перед финальным днем соревнований стала история с Лаской, самой спокойной и удойной коровой Анны.
За день до контрольной дойки женщина нашла её беспокойной, отказывающейся от еды.
Опытный глаз сразу заметил — вымя было чуть припухшим, горячим на ощупь. Начинался мастит, воспаление. Но откуда? Корову не просквозило, корм был обычным…
Вечером, когда Анна засиделась в коровнике, делая Ласке массаж и компрессы из лекарственных трав, она услышала за дверью голоса. Это были Ульяна и её подруга, учётчица Вера.
— …ну я и подложи ей в подстилку немного этой резкой пластмассы, от старого ведра, — смеялся голос Ульяны. — Она, дурёха, любит на боку лежать. Немного поцарапает вымя — и привет. Не до соревнований ей будет.
Анна замерла. Кровь ударила в виски. Она вышла из стойла и выскочила прямо к ошеломлённым женщинам. Лицо её было белым как мел.
— Я всё слышала, Ульяна, — сказала она тихо, но так, что слова прозвучали, как удары хлыста. — Всё: про ведро, и про корм, и про это. Завтра я всё расскажу Ивану Семёновичу и всему собранию.
Ульяна на секунду опешила, но быстро взяла себя в руки:
— Кто тебе поверит? Слово жены председателя сельпо против слова вдовы-неудачницы? Сказки рассказываешь оттого, что проигрываешь!
— Посмотрим, — только и сказала Анна, повернувшись к Ласке.
Ночь она провела почти без сна, ухаживая за коровой. К утру воспаление немного спало, но о высокой продуктивности речи быть не могло.
Финальный день соревнований наступил. На ферму пришли все начальство, активисты и любопытные деревенские.
Было шумно и празднично. Председатель колхоза Иван Семёнович выступил с речью о важности молочной отрасли. Анна, бледная от бессонницы, подошла к нему.
— Иван Семёнович, мне нужно перед началом сказать важное... О нарушениях...
Ульяна, стоявшая рядом, побледнела, но тут же набросилась:
— Опять начнёт проигрыш свой оправдывать!
Иван Семёнович, человек занятой, махнул рукой:
— Разберёмся после, Брусникина. Сейчас начинаем.
Контрольная дойка началась. Ульяна работала быстро, лихо, переходя от коровы к корове.
Её ведро наполнялось белой струёй. Она бросала победные взгляды на растерянную Анну.
Женщина подошла к Ласке. Корова посмотрела на неё преданными, грустными глазами.
Она доила медленно, осторожно, ласково уговаривая бурёнку. Молока было мало, гораздо меньше обычного.
Сердце Анны разрывалось. Но она подошла к следующей корове... Делала всё как всегда: спокойно, чисто, с любовью.
Когда ведра понесли на контрольные весы и в лабораторию для проверки жирности, исход казался предрешённым.
Ульяна стояла, уже торжествуя. Её средний надой был рекордным — 22.5 литра от коровы. У Анны — скромные 18.7, да ещё и от заболевшей Ласки всего 12.
— Ну что, Аннушка, — громко, на всю ферму, сказала Ульяна, — где твоё качество? Где душа? Молоко — оно в цифрах считается, а не в прибаутках!
Анна молчала, устало глядя в землю. Но вот из лаборатории вышел пожилой зоотехник Николай Петрович, уважаемый в деревне человек. В руках он держал бумаги.
— Результаты проверки жирности, — объявил он. — И… тут есть интересные данные.
Все присутствующие, галдевшие еще пару секунд назад, тут же затихли, как по команде.
— Ульяна Зайцева. Средний надой высокий. Но жирность молока — 3.2%. При плане 3.5%.
По толпе пробежал лёгкий шёпот. Ульяна недовольно нахмурила брови и поджала губы:
— Аппарат, наверное, твой сломался, Николай Петрович! Сто лет же, наверняка, не проверял!
— Аппарат у меня в порядке, — сухо ответил зоотехник. — Анна Брусникина. Средний надой ниже. Но жирность… 4.1%. И это с учётом молока от больной Ласки, у которого жирность сегодня всего 3.4%. Молоко от остальных её коров имеет жирность 4.3-4.5%.
На ферме повисла гробовая тишина. Цифры говорили сами за себя. Качество против количества, и качество побеждало с разгромным счётом.
— Но… но это невозможно! — выкрикнула Ульяна. — Она наверняка жульничает! Добавляет что-то!
— Мы проверяли на все возможные добавки, — сказал Николай Петрович. — Молоко чистое, натуральное, высшего сорта. Просто коровы Анны отвечают на доброе обращение. Это известно всем, кто хоть немного понимает в животноводстве.
И тут Анна, собрав всю свою волю, шагнула вперёд. Голос её дрожал, но был слышен в мёртвой тишине.
— Иван Семёнович. Николай Петрович. Все, кто здесь есть, я должна сказать. Перед последней дойкой Ульяна Зайцева намеренно травмировала мою корову Ласку, подложив в подстилку острые обрезки. Из-за этого у неё началось воспаление, и надой упал. Она же призналась, что испортила мне ведро и подмешала в комбикорм дешевую ерунду. Я это сама слышала. Свидетель — Вера, учётчица.
Все ахнули и удивленно раскрыли рты. Ульяна, видя, что Анна раскрыла ее, закричала:
— Ложь! Это гнусная ложь! У тебя свидетелей нет! Она так выиграть пытается! Жаба!
— Я… я слышала, — тихо, но чётко прозвучал голос с края толпы. Это была Вера, учётчица. Она была бледна как полотно. — Всё, что сказала Анна, правда. И мне стыдно, что я молчала.
Наступила пауза, которую можно было резать. Иван Семёнович смотрел то на Ульяну, то на Анну, то на Веру. Лицо его стало багровым.
— Зайцева, это правда? — грозно спросил он.
Ульяна пыталась отпираться, но её слова теперь тонули в волне общего возмущения.
Доярки, которые и сами были не в восторге от её заносчивости, зашумели. Скотницы закивали:
— Да она вечно похаживает, где не надо!
Итог был подведён быстро. Иван Семёнович взял микрофон:
— По результатам контрольной дойки, с учётом как количества, так и исключительно высокого качества продукта, звание "Лучшая доярка года" присуждается Анне Брусникиной!
Раздались аплодисменты, в первую очередь от тех, кто ценил честный труд. Анна стояла, не веря своим ушам. Слёзы покатились по её щекам.
— А Ульяне Зайцевой, — продолжал председатель, — за систематические попытки саботировать работу товарища и нанести ущерб колхозному имуществу — строгий выговор с занесением. И отстранить от работы на ферме на месяц для размышлений о своём поведении!
Ульяна, сгорая от стыда и ярости, выбежала из коровника. Позже, когда все разошлись, а Анна осталась доделывать работу, к ней подошёл Николай Петрович.
— Молодец, Анна, все выдержала! А знаешь, почему твоё молоко такое жирное?
— Любовь, наверное, — устало улыбнулась она.
— И любовь тоже. Но ещё и знание. Ты своих коров не просто кормишь — ты им баланс правильный даёшь, и выгул у них дольше, и вода всегда свежая. А Зайцева только гонится за цифрами, кормит чем попало, лишь бы больше дали. Отсюда и жирность низкая, и здоровье у бурёнок её похуже. Сегодня всё и вскрылось.
Вечером Анна шла домой с новеньким электрическим самоваром в руках. Её обступили соседки, поздравляли. Дочь Катя летела навстречу, сияя:
— Мам, я знала!
Когда Анна с дочкой подошли к дому, они увидели Ульяну, она сидела на их лавочке, под окнами.
Похоже, она ждала Анну. Лицо её было опухшим от слёз, вся надменность исчезла.
— Ну чего ты еще хочешь от меня? Судом грозить будешь? — тихо спросила Анна.
Ульяна уставилась в землю.
— Прости меня, — голос её был сиплым, чуть слышным. — Я… я с ума сошла от этой гонки. Мне всегда нужно было быть первой. А ты… ты просто работала. И вышло, что твоя тишина сильнее моего крика.
Анна молчала.
— Меня все теперь презирать будут, — всхлипнула Ульяна. — Муж дома кричит, позор на всю деревню.
— А ты подумала, что было бы со мной, если бы я проиграла из-за твоих пакостей? — спросила Анна. — Меня бы обвинили в неумении работать. Дети бы смотрели на меня, как на неудачницу.
Ульяна не ответила, только плечи её затряслись. Анна вздохнула. Злость ушла, осталась только усталость и какую-то странная жалость.
— Иди домой. Работать научись честно. Не над людьми, а с людьми. И с животными тоже.
Она вошла во двор и закрыла калитку. Через окно женщина видела, как Ульяна медленно побрела по пыльной деревенской улице, сгорбившись, маленькая и разбитая.
За чаем из нового самовара, который булькал весело и уютно, Катя вдруг у нее спросила:
— Мам, а ты её простила?
— Не знаю, дочка, — честно ответила Анна. — Простить — это одно. Забыть — другое. Но я рада, что правда восторжествовала.
Женщина посмотрела в окно, где закат окрашивал небо в золотые и лиловые тона, и подумала, что жизнь в деревне, как и молоко, бывает разной: горькой и сладкой, жидкой и густой.
Но только честный, чистый продукт — будь то молоко или человеческие отношения — выдерживает любую проверку.
А всё лишнее, фальшивое, наносное — рано или поздно снимается и выбрасывается прочь.