В полумраке комнаты, в самом её сердце, возвышался круглый стол, щедро усыпанный конфетти. В центре этого хаоса, подобно застывшему озеру, покоилось блюдо с заливным, где, словно диковинные рыбки в хрустальном аквариуме, недвижимо замерли кусочки рыбы. На ближайшем стуле, точно страж этого странного пиршества, примостился пушистый рыжий кот. Рыжик принюхивался и с интересом наблюдал за происходящим, помахивая хвостом. Кот был мне незнаком.
«Какие умные глаза», — невольно подумала я, глядя на кота. И правда, в его взгляде читалось что-то особенное — будто он понимал больше, чем казалось на первый взгляд.
— Ты чей? – спросила я животное, но кот деловито зажмурился и недовольно заурчал.
Говорят, коты — существа загадочные. Может, они в свободное от вылизывания время решают мировые проблемы или пишут философские трактаты? А мы их только и знаем, что кормить да гладить, а порой тыкать носом в…
«Почему я голая?» — краем глаза заметила себя в огромном старинном зеркале.
Да кто ж его знает! Сплю я всегда в таком виде — привычка с детства, ничего не поделаешь.
«Как я попала в этот дом?» – вопрос, вырвавшись наружу, повис в воздухе, не требуя ответа.
Я приблизилась к столу, вознамерившись извлечь из глубин заливного аппетитный кусочек рыбы. Желудок нетерпеливо заурчал, а кот надменно фыркнул, оценивая мои потуги. Задача казалась плёвой, однако коварное желе держало свою добычу мёртвой хваткой. Рыба, будто ожившая, выскальзывала из рук, оставляя на пальцах липкий след. В мгновение ока я оказалась перепачкана заливным. Кот, доселе мирно взиравший на меня, издал недовольное мяуканье и коснулся моей руки бархатной лапкой. Затем, грациозно спрыгнул на пол и, словно тень, скользнул в угол комнаты под рояль. Там, восседая в своей кошачьей неприступности, он окинул меня презрительным взглядом, лукаво прищурив изумрудные глаза. Казалось, в самой глубине его зрачков читалось нечто вроде: «Вот она, расплата за твою человеческую неуклюжесть!»
Наконец, после пятиминутной борьбы с заливным, я добыла вожделенный кусок рыбы. Но не успела порадоваться победе, как кот, словно заправский акробат, прыгнул на стол и нагло ударил меня лапой по руке.
— Эй, это моё! — возмутилась я.
Кот лишь глухо заурчал в ответ, и в этом звуке почудилась усмешка. Утробное рычание сплеталось с лукавым прищуром, словно Чеширский кот решил примерить маску злодея. В янтарных глазах плескалась неприкрытая неприязнь, выдавая готовность насмерть сцепиться за лакомый кусок рыбы. «Ну ладно, — подумала я, — вдвоём веселее».
И мы устроили пиршество, достойное кисти художника: я, вооружившись ножом, найденным у блюда с заливным, а кот… Кот орудовал лапой. И надо отдать должное этому пушистому аристократу, в его трапезе было изящества на порядок больше, чем в моей.
Совместное поедание заливного превратилось в негласное соревнование. Я пыталась элегантно отковыривать кусочки рыбы, делая вид, что не замечаю его бесцеремонного поведения. Кот же, пренебрегая всякими правилами приличия, выхватывал самые аппетитные куски, умудряясь не испачкать свою безупречную шерсть.
В какой-то момент я даже позволила себе задуматься, а не гений ли он в кошачьей шкуре? Как иначе объяснить эту ловкость, эту утончённость в поедании рыбы? Возможно, в его жилах текла кровь древних египетских котов, божественных созданий, которым дозволено всё?
В конце концов, на столе остались лишь жалкие остатки некогда прекрасного заливного. Кот, удовлетворённо облизнувшись, с достоинством, одним грациозным прыжком взлетел на подоконник и, устремив на меня взгляд своих изумрудных глаз, казалось, изрёк: «Вот так-то, человек! Учись у профессионалов гедонизма!» оставив меня наедине с моими размышлениями о кошачьем превосходстве.
В ответ я лишь одарила его звонким смехом, и первый день нового года закружился в калейдоскопе смутных ощущений. Вопреки ожиданиям, заливное оказалось восхитительным – даже кот, с достоинством мурлыкнув и прикрыв от удовольствия янтарно-изумрудные глаза, подтвердил мои ощущения молчаливым, царственным одобрением.
Но тишина в доме… эта странная, звенящая тишина и отсутствие хозяев рождали тревогу. Первое января, этот сюрреалистичный день, словно застыл в полумраке: старый загородный дом упорно хранил молчание, не желая раскрыть тайну моего появления здесь. И одежда… она исчезла, растворилась в недрах старого дома или в воздухе, и все попытки найти её оказались тщетны. На кресле покоился старый, потёртый мужской халат, пропитанный терпким, горьковатым ароматом табака. Я набросила его на плечи.
Хрустальный фужер, до краёв наполненный остатками искрящегося шампанского, вспыхнул мириадами огней в призрачном свете гирлянды. Кончики пальцев коснулись прохладного пластика старого телевизора, и комната наполнилась бархатной забытой мелодией. Кресло-качалка, со стоном нежной усталости, приняло меня в свои объятия, унося в зыбкий полумрак грёз, полный терпкого привкуса неизведанного. В этом призрачном пограничье сна и яви время рассыпалось в прах. Ожидание, настоянное на аромате табака и искрящегося вина, густело, словно тягучий мёд. Неизвестность, сотканная из теней и предчувствий, витала в воздухе, заставляя сердце трепетать в предвкушении.