первая часть
Осень того года принесла ещё одну новость.
Аркадий Борисович Воронов умер в своей золотой клетке. Рак съел его быстрее, чем обещали врачи. Перед смертью он вызвал нотариуса и переписал всё своё имущество — тот самый дом, счета, антиквариат — на имя благотворительного фонда, который учредила Марина. Фонда поддержки семей, пострадавших от производственных травм. Марина не пошла на похороны. Она отправила венок с короткой надписью «Бог простит».
Сама она простить не могла, но принять этот дар как искупление приняла. Деньги предателя пойдут на то, чтобы лечить детей рабочих. В этом была своя, высшая справедливость. Прошёл год. Кабинет генерального директора завода «Северстальконструкт» изменился. Исчезли пафосные кожаные диваны и бар с дорогим алкоголем. Исчез портрет Вадима, который занимал полстены.
Теперь здесь было светло. Огромные окна были открыты, впуская шум работающего предприятия. Гул станков, сигналы погрузчиков, живое дыхание производства. На стене висел портрет Сергея Петровича, отца Марины. Он улыбался. Марина сидела за столом, заваленным чертежами. Рядом стоял Михалыч, теперь официально главный инженер. Он был в чистом, отглаженном костюме, который сидел на нем мешковато.
Но лицо старика светилась гордостью.
- Ну что, Марина Сергеевна? — он ткнул пальцем в смету.
- Сталь 0.9 Г2С пришла, первая партия. Лаборатория подтвердила качество, мост будет стоять сто лет.
- Спасибо, дядя Слава, запускайте в работу.
Зазвонил телефон. Городской, стоявшей на краю стола. Секретарь сообщила.
- Марина Николаевна, звонок из УФСИН, колония номер пять, примете?
Марина замерла. Рука с ручкой зависла над бумагой. «Колония номер пять. Вадим». Она могла отказаться. Могла сказать, нет. Но она кивнула Михалычу, прося минуту тишины, и сняла трубку.
— Слушаю.
— Марина?
Голос был знакомым и чужим одновременно. Хриплый, заискивающий, жалкий.
— Мариш, это я. Не вешай трубку, пожалуйста.
— Чего тебе, Вадим?
— Мариш, тут… тут ад. Я не могу. Я болею. У меня почки. Слушай, адвокат сказал, можно подать на УДО, если потерпевшая сторона ходатайствует, или если ты обзовёшь часть гражданского иска. Мариш, но мы же не чужие люди, я же отец Олеси.
Он скулил. Тот самый император, который обещал стереть её в порошок, теперь скулил в трубку, выпрашивая поблажку.
Марина посмотрела в окно. Во дворе завода новенькие фуры загружались металлоконструкциями. Люди в спецовках шли на обед, смеясь и переговариваясь. Завод жил. Завод дышал. Без него.
— Ты прав, Вадим, — сказала она спокойно. — Ты отец Олеси. Именно поэтому я не хочу, чтобы она видела, как её отец снова разрушает всё, к чему прикасается.
- Ты не понимаешь, я сдохну здесь.
- Каждый строит свой дом сам, Вадим. Ты построил тюрьму. Живи в ней.
Она положила трубку. Медленно, аккуратно. Щелчок пластика прозвучал, как точка в конце длинного, скучного романа.
- Кто это был? - спросил Михалыч, не поднимая глаз от чертежа.
- Никто, — ответила Марина.
- Ошиблись номером. Давайте работать, Слава, сроки горят. Тридцать первое декабря.
Новая квартира Марины и Олеси была не такой огромной, как особняк. Но в ней было то, чего никогда не было в прежней жизни — душа. Трехкомнатная сталинка с высокими потолками и большими окнами. Здесь пахло недорогими духами и страхом, а пирогами с капустой, мандаринами и хвоей. В гостиной стояла ёлка, настоящая, живая, пахнущая лесом. На ветках висели старые советские игрушки, те самые, которые Марина нашла в коробке на чердаке.
Космонавт, стеклянная шишка, часы, показывающие без пяти двенадцать. За столом собралась странная, но самая родная компания. Михалыч, раскрасневшийся после рюмки домашней настойки, спорил с Татьяной о политике. Татьяна, теперь финансовый директор завода, выглядела моложе лет на десять. Она сменила серую униформу экономки на элегантное платье, сделала прическу.
В ее глазах больше не было боли, только спокойная уверенность женщины, которая знает себе цену. Олеся, которой исполнилось шестнадцать, сидела рядом с матерью. Она смеялась над шутками Михалыча. В её руках больше не было той жестяной коробки с мелочью. Теперь она держала планшет, показывая Татьяне проект нового сайта завода. Она поступила на экономический, экстерном.
- Мам, - Олеся тронула Марину за руку, - пора, президент сейчас будет говорить.
Марина встала. На ней было простое мягкое платье цвета топленого молока.
На шее в вырезе таинственно мерцал зелёный огонь. Изумрудная капля. Кулон вернулся домой. Она взяла бокал с шампанским.
- Друзья, — сказала она, голос не дрожал.
- Я не буду говорить долгих тостов. Год назад в этот день я думала, что моя жизнь кончилась. Я стояла перед зеркалом и писала приговор самой себе. Я думала, что я прошлогодний снег.
Она посмотрела на Олесю. Девочка улыбалась ей. Открыто, с любовью, без тени того страха, который жил в её взгляде годами.
- Но снег растаял, - продолжила Марина, - и под ним оказалась земля. Живая, сильная земля, на которой мы построили наш новый дом. Я хочу выпить за вас. За тех, кто не предал. За тех, кто был рядом, когда было темно. За семью.
- За семью! - гаркнул Михалыч, чокаясь так, что чуть не разбил бокал.
- За нас, — тихо добавила Татьяна, вытирая уголок глаза. Они выпили. Куранты начали бить двенадцать. Марина подошла к окну. За стеклом в свете уличных фонарей падал снег.
Крупный, пушистый, медленный. Он укрывал город белым одеялом, стирая грязь, скрывая следы, обещая начало с чистого листа. В стекле отразилась комната. Теплый, золотистый свет лампы под абажуром, улыбающиеся лица друзей, счастливая дочь и женщина с изумрудом на шее. Спокойная, сильная, свободная. Марина прислонилась лбом к холодному стеклу. Ей показалось, что в морозном узоре она видит улыбку отца.
- Смотри, папа, — прошептала она, — снег больше не холодный. Он чистый.
Олеся подошла сзади, обняла мать за плечи, положила голову ей на спину.
- С Новым годом, мамочка!
- С Новым годом, родная!
Марина закрыла глаза, вдыхая запах хвои и мандаринов. Справедливость восторжествовала, но главным было не это. Главным было то, что в её сердце больше не было зимы.
Там наступила весна.