— Вы же понимаете, что это, по сути, предательство? Самой себя, своего прошлого… Да и будущего тоже.
Голос моей случайной попутчицы звучал не осуждающе, а скорее с хирургической точностью — больно, но необходимо. Она сидела напротив, идеально прямая, в дорогом кашемировом кардигане песочного цвета, и размешивала сахар в стакане с чаем. Дзинь-дзинь. Ложечка билась о стекло, отбивая ритм моих панических мыслей.
— Я не могу иначе! — со слезами в голосе произнесла я. — У сына долги. Большие долги. Если я не продам дачу, его… они сказали, его поставят на счетчик. Вы не знаете, что это за люди!
— Люди везде одинаковые, милочка. Алчные, трусливые или жестокие. Редко — благородные, — женщина, представившаяся Галиной Петровной, отложила ложечку и пронзила меня взглядом серых, как осеннее небо, глаз. — Вы ведь едете продавать не просто стены, верно?
Я отвернулась к окну. За стеклом проносились размытые зеленые полосы леса и серые столбы. Поезд «Москва — К.» ритмично покачивался, убаюкивая всех, кроме меня. В моей сумке, прижатой к груди так сильно, что побелели костяшки пальцев, лежала папка с документами на собственность. Генеральная доверенность уже была оформлена. Оставалось только поставить подпись у нотариуса в райцентре, где меня уже ждал риелтор покупателя.
— Это дом моих родителей, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. — Там яблоневый сад. Антоновка, Белый налив… Папа сам прививал. Там веранда, которую муж построил за год до смерти. Там… там вся моя жизнь.
— И вы меняете жизнь и воспоминания на деньги для взрослого лба, который вляпался в неприятности? — жестко спросила Галина.
— Он мой сын!
— Это не индульгенция от глупости, — отрезала она.
Так началась эта поездка, которой суждено было перевернуть всё с ног на голову.
***
Я, Елена Андреевна, учительница литературы с тридцатилетним стажем, всегда считала себя человеком мягким и интеллигентным. Моя жизнь текла по привычному руслу: школа, тетрадки, летом — любимая дача, ставшая теперь полноценным загородным домом. После смерти мужа, Виктора, этот дом стал моим убежищем. Я знала там каждую скрипучую половицу, каждый куст смородины.
Димка, мой единственный сын, рос хорошим мальчиком. Но где-то я упустила момент. Может, когда умер Витя, я слишком сильно начала его опекать? Или наоборот, слишком много работала, чтобы обеспечить нам достойную жизнь? Сейчас ему двадцать семь. У него вечные «стартапы», гениальные идеи и… вечные провалы.
Три дня назад он приехал ко мне ночью. Бледный, руки трясутся, глаза бегают.
«Мама, это конец. Я занял деньги у серьезных людей. Хотел прокрутить схему с криптовалютой, меня кинули. Срок — неделя. Сумма — пять миллионов».
Пять миллионов. Для меня это цифра из космоса. У меня были небольшие сбережения «на старость», но этого не хватило бы даже на проценты. Димка плакал, валялся в ногах.
«Мам, у нас только один выход. Дом. Земля там подорожала, место элитное становится. Я уже нашел покупателя, он дает наличными сразу. Мам, спасай!»
И я сломалась. Как не сломаться, когда твое дитя, твоя кровинушка, смотрит на тебя глазами загнанного зверя? Я собрала документы, взяла отгулы в школе и села в этот поезд. Димка остался в Москве — сказал, что боится высунуть нос из квартиры, пока вопрос не решится.
***
Галина Петровна вошла в купе за минуту до отправления. От нее пахло дорогими духами и уверенностью. Такой уверенностью, которой у меня не было никогда. Она сразу заняла свое место, достала планшет, но, увидев мое заплаканное лицо, отложила гаджет.
— Ну, рассказывайте, — просто сказала она. И я рассказала. Всё, как на духу. И про мужа, и про сад, и про Димкины слезы.
— Давайте по порядку, — Галина Петровна сделала глоток чая, держа подстаканник двумя пальцами, словно бокал шампанского. — Кто покупатель?
— Какой-то бизнесмен, Игнатьев. Димка сказал, он занимается застройкой. Он берет участок не глядя, под снос. Говорит, ему место нужно, а дом — рухлядь.
При слове «рухлядь» меня передернуло. Мой дом — крепкий, бревенчатый сруб, обшитый вагонкой, с резными наличниками! Какая рухлядь?!
— Игнатьев… — Галина задумчиво прищурилась. — Юрий Степанович?
— Кажется, да. А вы его знаете?
— Мир тесен, Леночка. Особенно мир недвижимости и… скажем так, специфических сделок. Я двадцать лет проработала в прокуратуре, а сейчас консультирую по вопросам экономической безопасности. Игнатьев — известная фигура. Стервятник.
Она достала телефон и начала что-то быстро печатать.
— Но Димка сказал, что он порядочный человек, просто жесткий бизнесмен! — попыталась я защитить сына, хотя червячок сомнения уже начал грызть мое истерзанное сердце.
— Ваш Димка, судя по всему, либо дурак, либо… — она не договорила, глядя на экран. — Так. Игнатьев сейчас скупает земли в вашем районе под коттеджный поселок. Цены там взлетели в три раза за последние полгода. Вы за сколько продаете?
— За пять миллионов. Ровно столько, сколько нужно отдать долг.
Галина Петровна медленно подняла на меня глаза. В них читалась такая смесь жалости и гнева, что мне стало холодно.
— Лена, ваш участок стоит минимум пятнадцать. Минимум. Вас грабят средь бела дня.
— Но долг! Срочность! — я замахала руками. — Если мы не отдадим деньги завтра, Димку убьют!
— Кто убьет? — голос Галины стал стальным. — Фамилии кредиторов? Договор займа? Расписка? Вы видели хоть одну бумажку?
Я замерла.
— Нет… Димка сказал, что это бандиты, там всё на словах…
— В наше время, милочка, даже бандиты перешли на цифру и расписки. Скажите, а этот «долг» случайно не возник сразу после того, как стало известно о планах застройки вашего района?
Этот вопрос повис в воздухе тяжелым молотом. Я вспомнила, как месяц назад Димка приезжал в гости и странно долго ходил по участку, кому-то звонил, фотографировал вид на реку. Тогда он сказал: «Красиво тут у тебя, мам. Дорого, наверное».
— Вы думаете… — мой голос дрогнул. — Вы думаете, он заодно с ними?
— Я ничего не думаю. Я проверяю факты. — Галина нажала кнопку вызова на своем телефоне. — Алло, Сережа? Привет, это Петровна. Пробей мне номер… диктуйте номер сына, Лена.
Я, как под гипнозом, продиктовала цифры.
— Да, пробей геолокацию и последние контакты за неделю. Срочно. Я в поезде, связь может пропадать. Жду.
Поезд резко дернулся, и чай в моем стакане выплеснулся на столик темной лужицей. Я смотрела, как коричневая жидкость растекается по белому пластику, и мне казалось, что это моя жизнь расползается грязным пятном.
— Галина Петровна, но зачем ему это? Он же мой сын… Я его любила, баловала…
— Иногда любовь принимает уродливые формы, Лена. Паразитизм — это тоже форма симбиоза. Вы давали, он брал. Теперь ему нужно больше. А может, я ошибаюсь, и он просто идиот, которого разводит этот Игнатьев. Сейчас выясним.
Следующие полчаса прошли как в тумане. Галина рассказывала какие-то истории из своей практики, пытаясь меня отвлечь, но я не слышала слов. В ушах стоял шум . Я вспоминала Димкино детство. Вот он упал с велосипеда, коленка разбита, ревет: «Мама, подуй!». Вот выпускной, он в костюме, который мы покупали на последние деньги: «Мать, ты лучшая!». Неужели всё это было ложью? Или я вырастила чудовище?
Телефон Галины звякнул. Она посмотрела на экран, и лицо её окаменело.
— Лена, держитесь. Сергей прислал отчет. Ваш сын последние две недели ежедневно созванивался с номером, зарегистрированным на… помощника Юрия Игнатьева. И еще. Вчера вечером, когда вы уже собирались в дорогу, он был в автосалоне. Бронировал новый «кроссовер».
Мир пошатнулся и рухнул. Не было никаких бандитов. Не было долга. Был сговор. Мой сын договорился с застройщиком, чтобы тот купил дом за бесценок, мать выставили вон, а разницу… Разницу, видимо, пообещали ему. Или просто он продал меня за машину.
— Я не верю… — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Это ошибка.
— Хотите проверить? — Галина выжидающе посмотрела на меня. — Звоните ему. Скажите, что сделка срывается. Придумайте что угодно, говорите, что вы возвращаетесь в Москву. Послушайте его реакцию.
Я достала телефон дрожащими руками набрала знакомый номер. Гудки шли бесконечно долго.
— Алло? Мам? Ты где? Ты уже подъезжаешь? Нотариус ждет! — голос Димки был напряженным, но не испуганным. Скорее, нетерпеливым.
— Димочка… — я старалась, чтобы голос не срывался. — Тут такое дело… Мне плохо стало. Давление. Я сошла с поезда на станции. Еду обратно в Москву. Не могу я сегодня, сынок.
В трубке повисла тишина. А потом я услышала не беспокойство о материнском здоровье, не страх перед «бандитами». Я услышала злобу.
— Ты что, сдурела?! Какое обратно?! Мама, ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты меня подставляешь! Вернись немедленно! Возьми такси, я оплачу! Ты должна подписать эти чертовы бумаги сегодня!
— Сынок, но мне правда плохо… Сердце…
— Да плевать мне на твое сердце! — заорал он так, что даже Галина услышала. — Если ты не подпишешь, я потеряю… мы всё потеряем! Ты эгоистка! Ты всегда думала только о своих грядках! Быстро садись в машину и едь!
Я нажала «отбой». Телефон выпал из рук на мягкое сиденье.
Внутри меня что-то оборвалось. Та ниточка, на которой держалась моя слепая материнская любовь, разорвалась со звоном лопнувшей струны.
— Плевать на сердце… — повторила я тихо. — Эгоистка…
Галина Петровна пересела на мою сторону и крепко обняла меня за плечи. Я уткнулась ей в плечо, в этот дорогой кашемир, и зарыдала. Не тихо, как в начале пути, а во весь голос, выплескивая из себя боль предательства.
— Поплачь, девочка, поплачь, — гладила она меня по седеющим волосам. — Слезы вымывают яд. А потом мы умоемся, накрасим губы и покажем им всем, где раки зимуют.
***
— Вы же понимаете, что это, по сути, предательство? Самой себя, своего прошлого… Да и будущего тоже.
Голос моей случайной попутчицы звучал не осуждающе, а скорее с хирургической точностью — больно, но необходимо. Она сидела напротив, идеально прямая, в дорогом кашемировом кардигане песочного цвета, и размешивала сахар в стакане с чаем. Дзинь-дзинь. Ложечка билась о стекло, отбивая ритм моих панических мыслей.
— Я не могу иначе! — почти выкрикнула я, и тут же прижала ладонь ко рту, испуганно озираясь на закрытую дверь купе. — У Димки долги. Страшные долги. Если я не продам дом, его… они сказали, его поставят на счетчик. Вы не знаете, что это за люди!
— Люди везде одинаковые, милочка. Алчные, трусливые или жестокие. Редко — благородные, — женщина, представившаяся Галиной Петровной, отложила ложечку и пронзила меня взглядом серых, как осеннее небо, глаз. — А вот дома… Дома — они живые. Вы ведь едете продавать не просто стены, верно?
Я отвернулась к окну. За стеклом проносились размытые зеленые полосы леса и серые столбы. Поезд «Москва — К.» ритмично покачивался, убаюкивая всех, кроме меня. В моей сумке, прижатой к груди так сильно, что побелели костяшки пальцев, лежала папка с документами на собственность. Генеральная доверенность уже была оформлена. Оставалось только поставить подпись у нотариуса в райцентре, где меня уже ждал риелтор покупателя.
— Это дом моих родителей, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. — Там яблоневый сад. Антоновка, Белый налив… Папа сам прививал. Там веранда, которую муж построил за год до смерти. Там… там вся моя жизнь.
— И вы меняете жизнь на деньги для взрослого лба, который вляпался в неприятности? — жестко спросила Галина.
— Он мой сын!
— Это не индульгенция от глупости, — отрезала она.
Так началась эта поездка, которой суждено было перевернуть всё с ног на голову.
Я, Елена Андреевна, учительница литературы с тридцатилетним стажем, всегда считала себя человеком мягким и интеллигентным. Моя жизнь текла по привычному руслу: школа, тетрадки, летом — любимая дача, ставшая теперь полноценным загородным домом. После смерти мужа, Виктора, этот дом стал моим убежищем. Я знала там каждую скрипучую половицу, каждый куст смородины.
Димка, мой единственный сын, рос хорошим мальчиком. Но где-то я упустила момент. Может, когда умер Витя, я слишком сильно начала его опекать? Или наоборот, слишком много работала, чтобы обеспечить нам достойную жизнь? Сейчас ему двадцать семь. У него вечные «стартапы», гениальные идеи и… вечные провалы.
Три дня назад он приехал ко мне ночью. Бледный, руки трясутся, глаза бегают.
«Мама, это конец. Я занял деньги у серьезных людей. Хотел прокрутить схему с криптовалютой, меня кинули. Срок — неделя. Сумма — пять миллионов».
Пять миллионов. Для меня это цифра из космоса. У меня были небольшие сбережения «на старость», но этого не хватило бы даже на проценты. Димка плакал, валялся в ногах.
«Мам, у нас только один выход. Дом. Земля там подорожала, место элитное становится. Я уже нашел покупателя, он дает наличными сразу. Мам, спасай!»
И я сломалась. Как не сломаться, когда твое дитя, твоя кровинушка, смотрит на тебя глазами загнанного зверя? Я собрала документы, взяла отгулы в школе и села в этот поезд. Димка остался в Москве — сказал, что боится высунуть нос из квартиры, пока вопрос не решится.
Галина Петровна вошла в купе за минуту до отправления. От нее пахло дорогими духами и уверенностью. Такой уверенностью, которой у меня не было никогда. Она сразу заняла свое место, достала планшет, но, увидев мое заплаканное лицо, отложила гаджет.
— Ну, рассказывайте, — просто сказала она. И я рассказала. Всё, как на духу. И про мужа, и про сад, и про Димкины слезы.
— Давайте по порядку, — Галина Петровна сделала глоток чая, держа подстаканник двумя пальцами, словно бокал шампанского. — Кто покупатель?
— Какой-то бизнесмен, Игнатьев. Димка сказал, он занимается застройкой. Он берет участок не глядя, под снос. Говорит, ему место нужно, а дом — рухлядь.
При слове «рухлядь» меня передернуло. Мой дом — крепкий, бревенчатый сруб, обшитый вагонкой, с резными наличниками! Какая рухлядь?!
— Игнатьев… — Галина задумчиво прищурилась. — Юрий Степанович?
— Кажется, да. А вы его знаете?
— Мир тесен, Леночка. Особенно мир недвижимости и… скажем так, специфических сделок. Я двадцать лет проработала в прокуратуре, а сейчас консультирую по вопросам экономической безопасности. Игнатьев — известная фигура. Стервятник.
Она достала телефон и начала что-то быстро печатать.
— Но Димка сказал, что он порядочный человек, просто жесткий бизнесмен! — попыталась я защитить сына, хотя червячок сомнения уже начал грызть мое истерзанное сердце.
— Ваш Димка, судя по всему, либо дурак, либо… — она не договорила, глядя на экран. — Так. Игнатьев сейчас скупает земли в вашем районе под коттеджный поселок. Цены там взлетели в три раза за последние полгода. Вы за сколько продаете?
— За пять миллионов. Ровно столько, сколько нужно отдать долг.
Галина Петровна медленно подняла на меня глаза. В них читалась такая смесь жалости и гнева, что мне стало холодно.
— Лена, ваш участок стоит минимум пятнадцать. Минимум. Вас грабят средь бела дня.
— Но долг! Срочность! — я замахала руками. — Если мы не отдадим деньги завтра, Димку убьют!
— Кто убьет? — голос Галины стал стальным. — Фамилии кредиторов? Договор займа? Расписка? Вы видели хоть одну бумажку?
Я замерла.
— Нет… Димка сказал, что это бандиты, там всё на словах…
— В наше время, милочка, даже бандиты перешли на цифру и расписки. Скажите, а этот «долг» случайно не возник сразу после того, как стало известно о планах застройки вашего района?
Этот вопрос повис в воздухе тяжелым молотом. Я вспомнила, как месяц назад Димка приезжал в гости и странно долго ходил по участку, кому-то звонил, фотографировал вид на реку. Тогда он сказал: «Красиво тут у тебя, мам. Дорого, наверное».
— Вы думаете… — мой голос дрогнул. — Вы думаете, он заодно с ними?
— Я ничего не думаю. Я проверяю факты. — Галина нажала кнопку вызова на своем телефоне. — Алло, Сережа? Привет, это Петровна. Пробей мне номер… диктуйте номер сына, Лена.
Я, как под гипнозом, продиктовала цифры.
— Да, пробей геолокацию и последние контакты за неделю. Срочно. Я в поезде, связь может плавать. Жду.
Поезд резко дернулся, и чай в моем стакане выплеснулся на столик темной лужицей. Я смотрела, как коричневая жидкость растекается по белому пластику, и мне казалось, что это моя жизнь расползается грязным пятном.
— Галина Петровна, но зачем ему это? Он же мой сын… Я его любила, баловала…
— Иногда любовь принимает уродливые формы, Лена. Паразитизм — это тоже форма симбиоза. Вы давали, он брал. Теперь ему нужно больше. А может, я ошибаюсь, и он просто идиот, которого разводит этот Игнатьев. Сейчас выясним.
Следующие полчаса прошли как в тумане. Галина рассказывала какие-то истории из своей практики, пытаясь меня отвлечь, но я не слышала слов. В ушах стоял шум крови. Я вспоминала Димкино детство. Вот он упал с велосипеда, коленка разбита, ревет: «Мама, подуй!». Вот выпускной, он в костюме, который мы покупали на последние деньги: «Мать, ты лучшая!». Неужели всё это было ложью? Или я вырастила чудовище?
Телефон Галины звякнул. Она посмотрела на экран, и лицо её окаменело.
— Лена, держитесь. Сергей прислал отчет. Ваш сын последние две недели ежедневно созванивался с номером, зарегистрированным на… помощника Юрия Игнатьева. И еще. Вчера вечером, когда вы уже собирались в дорогу, он был в автосалоне. Бронировал новый «кроссовер». Стоимостью четыре миллиона восемьсот тысяч.
Мир пошатнулся и рухнул. Не было никаких бандитов. Не было долга. Был сговор. Мой сын договорился с застройщиком, чтобы тот купил дом за бесценок, мать выставили вон, а разницу… Разницу, видимо, пообещали ему. Или просто он продал меня за машину.
— Я не верю… — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Это ошибка.
— Хотите проверить? — Галина протянула мне свой телефон. — Звоните ему. Скажите, что сделка срывается. Что поезд сломался, вы возвращаетесь в Москву. Послушайте его реакцию.
Я взяла телефон дрожащими руками. Набрала знакомый номер. Гудки шли бесконечно долго.
— Алло? Мам? Ты где? Ты уже подъезжаешь? Нотариус ждет! — голос Димки был напряженным, но не испуганным. Скорее, нетерпеливым.
— Димочка… — я старалась, чтобы голос не срывался. — Тут такое дело… Мне плохо стало. Давление. Я сошла с поезда на станции. Еду обратно. Не могу я сегодня, сынок.
В трубке повисла тишина. А потом я услышала не беспокойство о материнском здоровье, не страх перед «бандитами». Я услышала злобу.
— Ты что, сдурела?! Какое обратно?! Мама, ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты меня подставляешь! Вернись немедленно! Возьми такси, я оплачу! Ты должна подписать эти чертовы бумаги сегодня!
— Сынок, но мне правда плохо… Сердце…
— Да плевать мне на твое сердце! — заорал он так, что даже Галина услышала. — Если ты не подпишешь, я потеряю… мы всё потеряем! Ты эгоистка! Ты всегда думала только о своих грядках! Быстро садись в машину и едь!
Я нажала «отбой». Телефон выпал из рук на мягкое сиденье.
Внутри меня что-то оборвалось. Та ниточка, на которой держалась моя слепая материнская любовь, лопнула со звоном лопнувшей струны.
— Плевать на сердце… — повторила я тихо. — Эгоистка…
Галина Петровна пересела на мою сторону и крепко обняла меня за плечи. Я уткнулась ей в плечо, в этот дорогой кашемир, и зарыдала. Не тихо, как в начале пути, а во весь голос, выплескивая из себя боль предательства.
— Плачь, девочка, плачь, — гладила она меня по седеющим волосам. — Слезы вымывают яд. А потом мы умоемся, накрасим губы и покажем им всем, где раки зимуют.
Когда поезд начал тормозить у перрона моего родного городка, я была другим человеком. Глаза еще были красными, но взгляд стал сухим и жестким. Галина Петровна за это время провела мне краткий курс юридической самообороны и женской гордости.
— Запомни, Лена. Ты — хозяйка. Не он, не этот Игнатьев. Ты. Твоя земля, твои правила. Никто не имеет права давить на тебя.
— А Димка? — спросила я, поправляя прическу перед зеркалом.
— А Димке полезно будет походить пешком. Без новой машины. И, возможно, без маминых пирожков пару лет. Взросление — процесс болезненный, но необходимый.
Мы вышли из вагона вместе. Галина решила сойти со мной, хотя ей нужно было ехать дальше. «У меня дела подождут, а тут намечается драма, которую я не могу пропустить. К тому же, тебе нужен свидетель и тяжелая артиллерия», — заявила она.
На перроне стоял щуплый человечек в сером костюме с папкой под мышкой — помощник риелтора. Увидев меня, он расплылся в фальшивой улыбке и двинулся навстречу.
— Елена Андреевна! Наконец-то! Мы уже заждались. Машина подана, нотариус держит окно…
Я остановилась. Галина встала рядом, скрестив руки на груди, возвышаясь над человечком, как статуя Правосудия.
— Сделки не будет, — громко и четко произнесла я.
Улыбка сползла с лица встречающего, как плохо приклеенные обои.
— Как не будет? Вы что шутите? Дмитрий сказал… У нас задаток… То есть договоренности! Юрий Степанович будет недоволен!
— Передайте Юрию Степановичу, — вмешалась Галина, чеканя каждое слово, — что если он еще раз попытается давить на собственника или использовать мошеннические схемы через родственников, я лично инициирую проверку законности приобретения всех его земельных активов в этом районе. Моя фамилия — Воронова. Галина Петровна. Запишите, чтобы не забыть.
Человечек побледнел. Видимо, фамилия Воронова была ему знакома, или просто тон Галины не оставлял сомнений в серьезности угроз. Он начал что-то лепетать, пятясь назад, доставая телефон.
Тут мой мобильный снова зазвонил. На экране высветилось: «Сынок».
Я посмотрела на экран. Представила его лицо — злое, искаженное жадностью. И вспомнила лицо мужа, когда он строил веранду. Вспомнила, как пахнут яблоки в августе.
Я нажала кнопку «Блокировать».
— Вот и умница, — кивнула Галина. — Ну что, подруга, пригласишь на чай с антоновкой? Поезд мой ушел, а следующий только вечером.
— С вареньем, — улыбнулась я впервые за этот безумный день. — У меня есть изумительное варенье из антоновки. Янтарное.
Мы шли по перрону к стоянке такси. Ветер трепал полы плаща Галины и мой скромный шарфик. Я чувствовала невероятную легкость. Да, мне предстоял тяжелый разговор с сыном — когда-нибудь потом, когда я буду готова. Да, впереди была неизвестность. Но мой дом остался моим. И моя совесть была чиста.
— Знаешь, Галя, — сказала я, когда мы садились в старенькую «Волгу» таксиста. — Я ведь думала, что еду на похороны своей прошлой жизни.
— А приехала на день рождения новой, — подмигнула она. — Так бывает. Главное — не пропустить свою остановку.
Машина тронулась, увозя нас прочь от вокзала, от лжи, от чужих алчных планов. Впереди была дорога к дому, где старые яблони ждали свою хозяйку, чтобы укрыть её от всех бурь под своими раскидистыми ветвями. И я знала точно: этой крепости я не сдам. Никогда.
ФИНАЛ
Мы пили чай на веранде. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на скатерти причудливые узоры. Галина хвалила варенье и рассказывала о своих внуках. Телефон молчал — я его просто выключила.
Случайная встреча в поезде не просто изменила мои планы. Она спасла меня. Спасла от самой страшной ошибки — пожертвовать всем ради того, кто этого не ценит. Я поняла, что настоящая любовь к детям — это не потакание их порокам, а умение вовремя сказать твердое «нет».
Антоновка в этом году обещала быть особенно урожайной. И я обязательно сварю много варенья. Хватит и мне, и Гале, и, может быть, когда-нибудь поумневшему Димке. Но это будет уже совсем другая история.
Когда поезд начал тормозить у перрона небольшого городка, я была другим человеком. Глаза еще были красными, но взгляд стал сухим и жестким. Галина Петровна за это время провела мне краткий курс юридической самообороны и женской гордости.
— Запомни, Лена. Ты — хозяйка. Не он, не этот Игнатьев. Ты. Твоя земля, твои правила. Никто не имеет права давить на тебя.
— А Димка? — спросила я, поправляя прическу перед зеркалом.
— А Димке полезно будет походить пешком. Без новой машины. И, возможно, без маминых пирожков пару лет. Взросление — процесс болезненный, но необходимый.
Мы вышли из вагона вместе. Галина решила сойти со мной, хотя ей нужно было ехать дальше. «У меня дела подождут, а тут намечается драма, которую я не могу пропустить. К тому же, тебе нужен свидетель и тяжелая артиллерия», — заявила она.
На перроне стоял щуплый человечек в сером костюме с папкой под мышкой — помощник риелтора. Увидев меня, он расплылся в фальшивой улыбке и двинулся навстречу.
— Елена Андреевна! Наконец-то! Мы уже заждались. Машина подана, нотариус держит окно…
Я остановилась. Галина встала рядом, скрестив руки на груди, возвышаясь над человечком, как статуя Правосудия.
— Сделки не будет, — громко и четко произнесла я.
Улыбка сползла с лица встречающего, как плохо приклеенные обои.
— Как не будет? Вы что шутите? Дмитрий сказал… У нас задаток… То есть договоренности! Юрий Степанович будет недоволен!
— Передайте Юрию Степановичу, — вмешалась Галина, чеканя каждое слово, — что если он еще раз попытается давить на собственника или использовать мошеннические схемы через родственников, я лично инициирую проверку законности приобретения всех его земельных активов в этом районе. Моя фамилия — Воронова. Галина Петровна. Запишите, чтобы не забыть.
Человечек побледнел. Видимо, фамилия Воронова была ему знакома, или просто тон Галины не оставлял сомнений в серьезности угроз. Он начал что-то лепетать, пятясь назад, доставая телефон.
Тут мой мобильный снова зазвонил. На экране высветилось: «Сынок».
Я посмотрела на экран. Представила его лицо — злое, искаженное жадностью. И вспомнила лицо мужа, когда он строил веранду. Вспомнила, как пахнут яблоки в августе.
И нажала кнопку «Блокировать».
— Вот и умница, — кивнула Галина. — Ну что, пригласишь на чай с антоновкой? Поезд мой ушел, а следующий только вечером.
— С вареньем, — улыбнулась я впервые за этот безумный день. — У меня есть изумительное варенье из антоновки. Янтарное.
Мы шли по перрону к стоянке такси. Ветер трепал полы плаща Галины и мой скромный шарфик. Я чувствовала невероятную легкость. Да, мне предстоял тяжелый разговор с сыном — когда-нибудь потом, когда я буду готова. Да, впереди была неизвестность. Но мой дом остался моим. И моя совесть была чиста.
— Знаешь, Галя, — сказала я, когда мы садились в старенькую «Волгу» таксиста. — Я ведь думала, что еду на похороны своей прошлой жизни.
— А приехала на день рождения новой, — подмигнула она. — Так бывает. Главное — не пропустить свою остановку.
Машина тронулась, увозя нас прочь от вокзала, от лжи, от чужих алчных планов. Впереди была дорога к дому, где старые яблони ждали свою хозяйку, чтобы укрыть её от всех бурь под своими раскидистыми ветвями. И я знала точно: этой крепости я не сдам. Никогда.
***
Мы пили чай на веранде. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на скатерти причудливые узоры. Галина хвалила варенье и рассказывала о своих внуках. Телефон молчал — я его просто выключила.
Случайная встреча в поезде не просто изменила мои планы. Она спасла меня. Спасла от самой страшной ошибки — пожертвовать всем ради того, кто этого не ценит. Я поняла, что настоящая любовь к детям — это не потакание их порокам, а умение вовремя сказать твердое «нет».
Антоновка в этом году обещала быть особенно урожайной. И я обязательно сварю много варенья. Хватит и мне, и Гале, и, может быть, когда-нибудь поумневшему Димке. Но это будет уже совсем другая история.